Глава 9

— Олена, — я отступил на шаг и серьёзно посмотрев на неё сказал. — Сейчас ты развернёшься, выйдешь за дверь, и мы оба сделаем вид, что этого разговора не было.

Я быстро сообразил, что мой шаг у неё был просчитан заранее.

Олена потянула поясок, и халат соскользнул к её ногам. Под ним не было ничего.

В предбаннике горела одна лучина и переливы света играли на её теле.

Я тяжело вздохнул…

Я ведь помнил её девчонкой с прядями, обгоревшими у отцовского горна. А сейчас передо мной стояла женщина. Высокая грудь с тёмными от прилившей крови сосками. Плечи у дочери кузнеца были крепкие, всё-таки породу никуда не денешь. Но ниже угадывалась талия, которую я мог бы обхватить ладонями, и от неё расходились округлые бёдра. На внутренней стороне левого бедра виднелась тонкая ниточка шрама, оставленного татарской стрелой. Сразу вспомнилось, как по моему приказу Егора, тогда ещё ученика Артема, посадили в поруб. Как потом нёсся с дружиной по тракту в сторону границы с Большой ордой, чтобы догнать купеческий обоз, в котором находилась похищенная Олена и ещё какая-то девчонка, чьё имя я сейчас не вспомню. Ранение…

Тогда я спасал ей жизнь и меньше всего на свете думал, что однажды буду разглядывать этот шов вот при таких обстоятельствах.

Наши глаза встретились. Ей было страшно. Это читалось по частому дыханию, по пальцам, которые она не знала куда деть. И стеснялась она так, что румянец со щёк уполз на шею и ниже, на грудь. Несмотря на это она сделала ко мне шаг.

Её руки потянулись к моему полотенцу, и оно упало на пол.

— Я сделала свой выбор, — глядя мне в глаза, сказала Олена. — И я ничего не прошу у тебя взамен.

Смотреть мне в глаза у неё получалось через силу. Взгляд то и дело срывался вниз… что вызвало мою невольную улыбку. Она торопливо вскидывала подбородок обратно, но ненадолго. Она хотела прижаться ко мне, но не знала, как ко мне подойти, кое-что мешало ей.

И… я сдался.

Можно долго рассказывать себе про траур, про честь, про то, что я ей вместо старшего брата. Можно вспоминать Варлаама с его предостережениями. Я всё это прекрасно помнил, пока притягивал её к себе, после чего поцеловал.

Целоваться она не умела совсем. Тыкалась губами наугад, прикусила мне губу, тут же испуганно замерла. Зато неопытность она возмещала напором. Она вцепилась мне в плечи и целовала так, будто я сейчас передумаю и уйду.

Никуда я уже не собирался.

Олена потянула меня к лавке, и я пошёл. Но дальше командовать перестал позволять. У неё это было впервые, я знал это, а первый раз запоминается на всю жизнь. И я собирался сделать всё, как надо.

Уложил её на широкую лавку, на брошенный халат. Начал с губ, с шеи. Ласкал грудь, чувствуя, как под ладонью колотится её сердце, и медленно спускался ниже. По животу, по бедру, мимо белой ниточки шрама.

Она схватила меня за голову.

— Что ты… что ты делаешь?

Я не ответил и опустился ниже.

Секунду она ещё пыталась свести колени, а потом по бане поплыл протяжный, совершенно не девичий стон. Пальцы в моих волосах сжались до боли. Хватило её на пару минут. Потом она выгнулась, содрогнулась всем телом и затряслась, зажимая себе рот запястьем.

Я лёг рядом и стал неторопливо гладить её. Живот, бёдра, грудь, круглую крепкую попу. Позволял ей вернуться в этот мир и насладиться моментом. Она лежала с закрытыми глазами, и по лицу её бродила блаженная улыбка.

Наконец глаза открылись.

— Это было… приятно, — хрипло сказала она. — Я даже не думала, что так бывает.

— Вообще-то, — усмехнулся я, — мы даже половины дела не сделали. НО, — я выдержал паузу и стал серьёзным, — у тебя есть прекрасная возможность остановиться. Ещё ничего не случилось такого, чего нельзя…

— Помолчи, — она приподнялась и заткнула меня поцелуем. А потом, отстранившись на палец, выдохнула мне в губы: — И сделай меня уже женщиной.

Я уложил её обратно и посмотрел сверху. Она глядела на меня влюблёнными, шальными глазами, и в них не было ни капли сомнения. Только страх пополам со счастьем. Я наклонился к её губам, она обвила меня руками, и когда я сделал движение… Она охнула, закусила губу, и я замер, давая ей привыкнуть. Дальше мы двигались медленно, и я старался уловить любую мимику на её лице.

Учитывая, что для Олены всё было впервые, мучить её я не стал и, когда её накрыла очередная дрожь, мы остановились, оба мокрые и запыхавшиеся.

И на несколько минут в бане стояла тишина.

— Не пожалела? — спросил я.

Олена перевернулась на живот, упёрлась локтями в лавку и посмотрела на меня сверху вниз. Волосы у неё растрепались и падали на лицо, и она сдувала их, смешно оттопыривая губу.

— Нет, — сказала она. — Даже немного жалко, что раньше к тебе в баню не пришла. Знал бы сколько раз я себя останавливала.

Я покачал головой, провел ладонью по лицу. Так и хотелось спросить: «что ты во мне нашла⁈», но смолчал.

Вместо этого я сел, опёрся спиной о стену и уставился в тёмный угол. Ощущение было не то, чтобы гадкое, но сами посудите. Олена сирота, живёт под моей крышей, ей некуда идти, и отказать мне она, по совести говоря, не могла бы, даже если бы захотела. Боярин взял дворовую девку, эка невидаль, у половины Думы таких девок по три на каждом подворье. И пусть она была свободной, это никого не будет волновать. Я-то знал, как это называется.

— Олена, — начал я, — то, что сейчас случилось…

— Не смей! — перебила она. — Я вижу, что ты себе сейчас надумал. Что ты злодей, что попользовал дурёху… — она фыркнула. — Дмитрий, я шла сюда сама. Я уже тебе говорила, что готовилась и знала, вернее надеялась на то, что всё случится. Тем более я знаю, какие душевные сомнения тебя одолевали.

— Ты сейчас о чём? — посмотрел я на Олену.

— Я о тебе и Великой княгине.

В этот момент надо было видеть моё выражение лица.

— Кто? — спросил я.

— Ива просветила. Я-то дура понять не могла, что тебя удерживает. Уже думала, что не нравлюсь тебе и…

— Да-а уж… — перебил я Олену.

Видимо, умственные способности сестрицы я перехвалил. Или она нашла способ поквитаться за то, что я отлучил её от Кремля.

— «Ну, Ива, ну, погоди! Придумаю я тебе наказание, и ненавистная тебе вышивка в этом наказании будет самым мягким пунктом».

Повисло молчание.

— Ты подарил мне счастье, — вдруг сказала Олена. — Слышишь? Мой первый раз был с человеком, которого я люблю. Люблю с тех пор, как ты мальчишкой пришёл к отцу в подмастерья и удочки свои строгал. Все эти годы любила. Когда ты женился, когда… — она запнулась, — когда Алёны не стало. И я не собираюсь тянуть тебя под венец, Дмитрий. Я всё понимаю. Когда-нибудь тебе придётся жениться на знатной деве, чтобы усилить род. Так устроено, и я на это не в обиде. А я… — она снова запнулась, и голос у неё дрогнул совсем чуть-чуть. — Я буду рядом. Всегда.

Я покачал головой. Возразить было что. Хотелось сказать, что она заслуживает мужа, дома, детей, а не угла при чужой судьбе. Что через десять лет она, может статься, проклянёт и этот вечер, и меня заодно. Только я ничего этого говорить не стал. Сегодня любые мои слова прозвучали бы либо жестоко, либо лживо, а врать ей после всего произошедшего было бы совсем свинством. Вместо этого я поднялся и протянул ей руку.

— Пойдём в парную. Выстыла ты вся.

И она согласилась.

Вот что меня удивило, так это то, что стесняться она перестала начисто. Взяла полотенце, чтобы подстелить на полок, забралась наверх и уселась в чём мать родила, неспешно перебирая волосы. Было полное впечатление, что она нарочно позирует передо мной и, судя по лукавому взгляду искоса, впечатление меня не обманывало.

А я поймал себя на том, что подумываю о повторении, но потом вспомнил, что после первого раза болевые ощущения не доставят Олене радости.

— «СТОП! — мысленно остановил я себя. — Добрался до сладкого и стал думать той головой, что между ног? То, что произошло, неправильно. Будь на ее месте другая девушка, а не та, с которой я прожил бок о бок почти всю жизнь, меня бы меньше снедали сомнения. Но Олена, она другая! Так нельзя!»

В этот момент Олена перебралась ко мне за спину, положила руки на плечи и начала их разминать. Пальцы у дочери кузнеца были сильные, и давила она ровно с той силой, с какой нужно. Это было чертовски приятно. Настолько, что все мысленные «стоп» я отложил куда подальше.

Минут через пятнадцать я согнал её с полка, взял веник и попарил как следует. После чего отправил её мыться, а сам остался и попарился в одиночку, выгоняя из головы остатки этого вечера вместе с потом. Помогло слабо.

Когда я вышел, Олены и след простыл. Только мокрые следы маленьких ступней на досках предбанника.

В доме меня встретила Нува. Стояла у лестницы со свечой, поклонилась, как положено, пожелала доброй ночи. И лишь лёгкая усмешка в уголках губ намекала мне, что эта чертовка знает всё.

Спал я спокойно. Как не спал ни разу за последний год.

А утром, спустившись в горницу, я застал Олену за обычными хлопотами. Встретившись со мной взглядом, она поклонилась и весь следующий день вела себя так, как будто вчера ничего не было. Это повторилось на второй день, третий… И я сам поймал себя на мысли, что хочу повторения.

Через два дня уезжал Глав.

Обоз собрали небольшой и нарочито небогатый, чтобы не привлекать разбойный люд. Меха средней руки, воск, три бочки мёда. Купец как купец, таких на новгородском тракте дюжина в день.

— Помнишь уговор? — спросил я, когда мы остались вдвоём.

— Помню, — Глав похлопал по суме, в которой находился самодельный тубус с моими рисунками. — Из рук не выпускать. Показывать только ему и только самому. Запахнет жареным — жечь, не жалея.

— И про немцев помнишь.

— И про немцев, — он усмехнулся единственным глазом. — Не геройствовать, уходить, слать весть. Дмитрий, я много лет по чужим дворам хожу. Как-нибудь дойду и до этой твоей Флоренции.

— Я всё это понимаю Глав, но этот Васса или же Гюнтер, очень опасен.

— Так может я его сам и…

— Нет, Глав, — перебил я друга. — Единственное, что ты можешь сделать, это нанять людей для его устранения. И то только при условии, что, когда они пойдут на дело, ты уже будешь далеко от того места. Понял?

— Да, Дмитрий, понял. Хотя мне и неприятно, что ты думаешь, что я не справился бы с ним.

Я покачал головой.

— У меня не так много друзей, а ещё меньше тех, кому я могу доверить свою жизнь. И я не хочу рисковать тобой.

— Ладно, Дмитрий, я тебя услышал.

Перед отъездом он привёл ко мне человека. Я его узнал, хотя виделись мы считаные разы. Звали его Некрас. К слову, он был из тех, кто в страшную ночь оборонял моё подворье. Тогда выжили четверо, и он был среди них. Невысокий, неприметное лицо, на которое не обратишь внимание в толпе. Для работы Глава внешность бесценная.

— Вот, — сказал Глав, — полгода его натаскиваю. Таверны знает, людей в них и грамоте уже учится. Пока меня нет, вся сеть на нём. Донесения тебе будет носить сам, раз в неделю, а срочные сразу.

— Справишься? — спросил я Некраса.

— Справлюсь, боярин, — спокойно ответил тот.

Я кивнул, и сказал Некрасу отправляться к Богдану. Чтобы они согласовали порядок действий.

Потом было прощание. Мин вышла к воротам с детьми. Аким, пятилетний крепыш с материнскими узкими глазками, и трёхлетняя Аглая, которая сидела у матери на руках и тянулась к отцовской бороде. Мин не плакала. Женщины её земли, как я успел понять за эти годы, вообще не плачут при чужих.

Смешно вспомнить, как Глав радовался, что женился на Мин. И главным её качеством назвал то, что она даже если ругается он всё равно ничего не понимает.

Но прошло много времени, и Мин давно говорит по-русски. Потом выучила мужа грамоте и родила ему двоих детей. Да и в делах его разбирается неплохо. И я помнил, что организацию работы таверн помогала наладить именно она.

Пока я придавался воспоминаниям, Глав присел, обнял сына, ткнулся лбом в лоб дочери.

А потом он подошёл ко мне.

— Дмитрий… — начал он, и я уже знал, что он скажет.

— Не начинай, — перебил я. — Двор твой под моей рукой. Жалование твоё Мин будет получать день в день, до последней копейки. Аким с осени пойдёт в школу, я сам за этим прослежу. И если, не дай Бог, что… — я посмотрел ему в глаз. — Они мои. Как за своими следить буду. Ты меня знаешь.

Глав молча наклонил голову. Для этого человека, потерявшего когда-то первую семью, а под моими стенами глаз, такое обещание весило больше любого серебра.

Он запрыгнул в седло, махнул своим, и обоз тронулся. Я стоял у ворот, пока телеги не втянулись в улицу и не пропали за поворотом.

— Ну, Леонардо, — пробормотал я себе под нос, — попробуй только не согласиться.

На следующий день после отъезда Глава я засел за прялку.

Обещание, данное Олене в шутку, помнилось отчётливо и требовало исполнения. Двести овец шли морем и должны были прибыть до распутицы, а стричь овцу и не иметь чем прясть шерсть по-человечески, это как построить домну и забыть про руду.

Начал я, как всегда, с бумаги. Разложил на столе лист, придвинул линейку, обмакнул перо и принялся чертить. Сперва общий вид сбоку, потом каждый узел отдельно, с размерами в вершках. Перо цеплялось и брызгало, я ругался и перечерчивал. За две жизни я так и не научился любить чертёжную работу, но без неё никуда.

Веретено, которым бабы прядут испокон веку, по сути, гениальное в своей простоте, но медленное до слёз! Крути его пальцами, вытягивай нить, останавливайся, наматывай. Три работы вместо одной. Я же рисовал самопрялку. Большое колесо в рост столешницы. Под ним подножка-педаль, от педали шатун к кривому колену оси, чтобы нога качала колесо, а руки оставались свободными. От колеса шнур на малый блок, а на блоке главное: рогулька — вилка с загнутыми крючками, внутри которой сидит катушка. Рогулька крутит нить, катушка тянет её на себя, и скручивание с намоткой идут разом, само собой, только успевай подавать кудель обеими руками.

(От авторов: самопрялка с рогулькой появилась в Европе во второй половине XV века — древнейшее её изображение находят в немецких рукописях тех лет. А набросок рогульки с катушкой есть и в бумагах Леонардо да Винчи. Так что Дмитрий опережает время всего на пару десятилетий, но для Руси, где прядут веретеном, разница выходит огромная.)

С чертежом я управился за вечер. Дальше началось то, что я люблю больше всего на свете, хоть и не признаюсь в этом вслух, — работа руками.

Два дня я торчал в своей мастерской. Пилил, строгал, точил. Обод колеса гнул из распаренной берёзовой доски, спицы садил на клей и клинья. Стойку и лавку собрал из дуба, чтобы не гуляла. Пару раз в день бегал в кузницу, благо она у меня под боком, и сам вставал к горну. Позвал на помощь пару холопов, что помогали мне с горном и потом дули мехи. Была мысль наведаться в Строгановку, но тратить время на дорогу не захотел.

В тот момент подумал, что побыстрее бы переехать в новый дом. Там у меня была огромная территория, с отдельной мастерской, каменной кузницей, конюшней, баней и многими другими человеческими радостями.

В общем, отковал я ось с кривым коленом под шатун, потом сам шатун из железной полосы, потом крючки на рогульку из тонкого прутка и две втулки под ось, чтобы колесо ходило мягко и не разбивало дерево.

Было приятно вспомнить кузнечное ремесло. К слову, Олена заглядывала и несколько минут смотрела как я орудую молотком. Она выросла под эти стуки. И наверное, глядя на меня, вспоминала отца…

Разумеется, не обошлось и без нервов и ругани… но только на самого себя.

Колесо на первой сборке било восьмёркой, из-за чего пришлось перетягивать спицы. Далее шнур соскальзывал с обода, и мне пришлось помучиться чтобы разобраться в чём причина. Оказалось, нужно было прорезать по кругу канавки пошире. А рогульку я вообще переделывал дважды: первая вышла тяжёлой, в итоге нить рвалась.

Но всего через неделю после чертежа прялка стояла посреди горницы.

— И что это? — Олена обошла её кругом.

— Садись, — я поставил табурет. — Ногу на подножку и качай ровно, не части.

Кудель у нас в доме нашлась — шерсть с зимнего торга. Я показал, как заправить нить через крючки на катушку, как подавать волокно. Олена прялa с детства, веретеном, как все, и первые минуты у неё выходило вкривь. То нить перекручивалась в жгут, то провисала. А потом руки поймали лад с ногой, и нить побежала на катушку сама.

Олена подняла на меня глаза, и в них было выражение, которое я запомнил.

— Она… сама прядёт. Дмитрий, она сама прядёт! Я только шерсть подаю!

— Ну, положим, прядёшь всё-таки ты, — усмехнулся я. — Она помогает.

— Да я за час напряду, сколько веретеном за полдня! — Олена уже не слушала. Колесо гудело, катушка толстела на глазах.

Потом за прялку села Нува. Минут через десять она остановила колесо, погладила обод ладонью, как гладят коня, и посмотрела на меня со значением.

— Хорошая вещь, господин.

До самого вечера девушки игрались с прялкой. И я понял, что одной прялкой дело не кончится. Ну и хорошо. Чертёж есть, завтра отдам столярам, а железо для десятка прялок кузница отобьёт за день. Поставлю пять штук в доме, остальные пойдут в Курмыш. А если дело покажет себя, о прялке можно думать и шире. Мастерская прях при моей мануфактуре, из вдов и сирот, которых на Руси всегда полно.

Была во всём этом и ещё одна сторона, о которой я до поры молчал. Прялка, в отличие от пушки, секрета из себя не делает: разберёт любой толковый столяр, поглядев час. Через год-другой такие колёса загудят по всей Руси, и остановить это будет нельзя, да и незачем. Пряжа подешевеет, полотна станет больше, бабий труд облегчится вчетверо. Есть вещи, которые выгоднее раздать, чем прятать. Ими страна богатеет вся разом, а вместе со страной, как ни крути, богатею и я.

К слову, о шерсти. Тут вышла история, в которой я сам себя перехитрил, и признаваться в этом было немного стыдно.

Овец из Англии я выписывал, думая о парусах. Я почему-то твёрдо помнил, что северные мореходы сотни лет ходили под шерстяными парусами, и собирался обеспечить будущий флот Лёвы собственной парусиной, независимой от Ганзы.

А потом я поговорил с торговыми людьми. С ганзейцами, с новгородцами, с двумя шкиперами, зимовавшими в Москве.

Дороже всего на морском торгу ценится вовсе не шерсть, а пенька. Конопляное волокно, из которого вьют канаты и ткут парусину. И цена на неё год от года только росла, потому что флоты строила вся Европа, от Лиссабона до Любека, а хорошей пеньки на всех не хватало. Причина простая: пенька единственное из всех волокон спокойно терпит солёную воду. Лён в морской сырости гниёт, хоть засмоли его насквозь. Пеньковый канат в той же воде служит во много раз дольше, а от сырости только крепче садится. Потому весь такелаж на всех морях мира был пеньковый, и парусина высокого качества шла с коноплёй.

И главный конопляный край, между прочим, это русские земли.

Честно, я до сих пор не знал, откуда в моей памяти взялось, что шерстяные паруса лучше. Возможно, читал когда-то про викингов. Конечно, свои плюсы у шерсти имелись. Шерстяная ткань, пропитанная жиром, вовсе не гниёт в солёной воде. К тому же мокрая шерсть хорошо держит ветер. К слову, на севере, в холодных морях, где парус неделями не просыхает, это дорогого стоит.

Но минусы перевешивали. Шерстяной парус тяжелее и, намокнув, начинает тянуться, теряя обводы. На любой большой корабль такого полотна нужно очень много. Те же викинги на один парус работали годами всем двором. Пеньковая же парусина легче, держит форму, стоит дешевле, а служит при должном уходе не хуже. Оттого весь большой флот и ушёл на растительное волокно, а шерсть под парусами осталась разве что у упрямых норвежцев на рыбацких лодках.

Вывод из всего этого следовал ясный. Паруса и канаты будущему флоту дадут конопля и лён с пропиткой, и посевные клинья под коноплю надо расширять уже этой весной, благо пенька и на вывоз пойдёт влёт, ганзейцы возьмут всю и ещё попросят.

А овцы… Отказываться от овец я не собирался. Ещё чего. Двести голов котсуолдской породы с шерстью длиной в ладонь найдут себе применение и без моря. Доброе плотное сукно, которого Русь нынче почти не делала и втридорога брала у той же Ганзы. Кафтаны для дружины, единого кроя и цвета, чтобы свой узнавался в свалке с одного взгляда. Одеяла и епанчи для войска, которое я собирался однажды сделать регулярным. Тёплая одёжа на торг, где её расхватают в первую же зиму. Англия на шерсти поднялась из захолустья в богатейшее королевство, и я не видел причин, почему бы не откусить от этого пирога. Прялки у меня теперь были. Дальше дело за ткацким станком, и я им планировал заняться… найти бы только время.

А его, как всегда, не хватало.

Спустя несколько дней я сидел в мастерской и мучил пистоль.

Примерно месяц назад мы с Доброславом довели кремнёвый замок до семи искр из десяти, и это меня не устраивало. Семь из десяти в бою означает, что каждый третий твой выстрел не сработает. Что фактически обозначало смерть. Мне нужен был надёжный механизм. Я перебирал пружину, третью за неделю. Первая была слаба и курок бил слабо; вторая пережгла закалку и лопнула на сотом спуске. Эта, из тигельной стали, держала пока лучше всех. Я как раз правил надфилем кромку огнива, прикидывая угол, под которым кремень даёт самый мощный сноп искр, когда во дворе застучали копыта.

Через пару минут мои дружинники ввели гонца ко мне в мастерскую, и тот поклонился с порога.

— Боярин, тебя в Кремль кличут. Просят спешно.

— Кто кличет? — я отложил надфиль. — И по какому поводу?

— Великая княгиня. Посольство прибыло, боярин, от Великого князя Литовского.

Я присвистнул про себя.

— От Казимира, значит, — вслух сказал я. — Короля польского и великого князя литовского, жемайтского и прочая, и прочая. И кого же он прислал?

— Двоюродного брата своего, — гонец понизил голос с невольным почтением. — С ним свита душ в полсотни, возки богатые. Встали на посольском дворе, а грамоту уже в Кремль отослали.

— «Ого, двоюродный брат», — мысленно присвистнул я. Казимир мелких людей через границу не гоняет, а уж родную кровь тем более. Последние годы Вильна с нами держалась подчёркнуто холодно. Тем более после того, как мы взяли Великий Новгород, а затем и Казань.

Также я хорошо помнил, что Казимир повёлся на посулы Папского престола и встал на сторону Венеции. На что Мехмед II сговорился с Большой ордой и Крымским ханством, чтобы те объединившись напали на Литовское княжество.

— О чём говорить хотят, не слыхал?

Гонец замялся. Потом оглянулся на дверь мастерской, хотя во дворе, кроме его коня никого не было, и подался ко мне. Дружинники к тому моменту вышли.

— Точно не ведаю, боярин, врать не стану. Но покуда грамоту принимали, я при дьяках стоял. Обрывками слыхал… — он ещё больше понизил голос. — Хасана поминали.

— «Хасана?» — напрягся я.

В 1467 году была битва на Сурской дуге. И с тех пор Хасан, сын Ахмата, сидел у нас в темнице. Сидел, разумеется, сытно и в тепле.

Муртаза с Шейх-Ахмедом поначалу были заняты тем, что рвали отцовское наследство пополам, и пленный братец в этой грызне обоим был нужен разве что мёртвым. Мы с Марией Борисовной в своё время сошлись на том, что живой Хасан в нашем порубе полезнее мёртвого мученика, и отложили вопрос до лучших времён.

Возникал вопрос: зачем Вильне сын мёртвого хана? Ответ напрашивался только один…

Я вышел на улицу, где отдал приказ конюхам седлать мне коня. Богдан, услышав мои слова, побежал собирать воинов, сопроводить мня в Кремль.

— Скачи обратно, — повернулся я к гонцу, — и передай Великой княгине, что я скоро буду.