Глава 17

Впереди показались городские стены, колонна втянулась в ворота, и начался ливень. До моего подворья добирались буквально рысью, пригнувшись к гривам. Мария Борисовна ещё на въезде в город перебралась в возок и, наверное, одна из немногих ехала с относительным комфортом.

Во дворе я спрыгнул с Барса и подал княгине руку.

— Вовремя мы вернулись, — распахивая дверцу возка, сказал я.

— И не говори, — Мария Борисовна оперлась о мою ладонь, спрыгнула на землю и, подобрав подол, добежала до крыльца быстрее иной девчонки.

Остальные гости тоже не мешкали. Шуйский слетел с коня и понёсся к дому, прикрывая голову ладонью. Олелькович добрался, переступая образовавшиеся лужи широким шагом. Дворня разводила лошадей, возки закатывали под навесы, чтобы не промочить добро. Богдан уже орал на кого-то у амбара.

В сенях я отряхнулся и позвал Нуву.

— Покажи Великой княгине комнату. Воды подай, полотенца, всё, что попросит.

— Сделаю, господин, — Нува поклонилась княгине и повела её наверх.

Олельковичу и Шуйскому комнаты я показал сам. Литвин, поднимаясь по лестнице, вдруг остановился и приложил ладонь к стене.

— Тёплая, — сказал он с удивлением.

— Печи внизу, — пояснил я. — От них трубы в стенах. Тепло идёт по всему дому.

— Слышал я про твои чудеса, боярин, — Олелькович покачал головой. — Теперь вот пощупал. Занятно это и, честно сказать, не ожидал такое в Москве встретить. — Он сделал паузу. — А каменный дом тоже греть так будет?

— Да, — ответил я. — За тем и строилось.

Он кивнул и пошли дальше.

Разведя гостей, я пошёл к себе переодеться. И по дороге заметил, что дверь детской приоткрыта.

Олена сидела на полу среди кукол. Аня устроилась у неё на коленях и сосредоточенно мяла тряпичную лошадку. Анфиса руководила игрой. У неё куклы, судя по всему, играли свадьбу. Юра сидел за столом, высунув от усердия язык, и возил углём по бересте.

— Привет, — сказал я, входя. — А ты чего не внизу?

— Я подумала, что лучше нам с княгиней не пересекаться, — ответила Олена, не поднимая головы от кукольного пира.

Я немного подумал и кивнул. Доводы были здравые.

Олена пересадила Аню на лавку, поднялась и подошла ко мне. Посмотрела в глаза. И словно прочитала на моём лице всё, что там было написано за последние двое суток.

— Ты был с ней, — сказала она. И прозвучало это не как вопрос, а как констатация факта.

Оправдываться я не собирался. Врать тем более.

— Да, — ответил я.

Несколько секунд она смотрела мне в глаза. Я ждал чего угодно: слёз, обиды, истерики… Вместо этого Олена улыбнулась.

— Что ж. Я знала, что так будет, — сказала она. — И я всё понимаю, помнишь? Об одном прошу. Не отсылай меня никуда.

Говорила она совсем тихо, почти шёпотом. Но у моей дочери слух был отменный. Именно эти слова Анфисе и надо было услышать.

— Папа! — кукольная свадьба полетела на пол. — Куда ты собираешься отослать Олену⁈ Я не хочу, чтобы она нас бросала! Я…

Договорить она не смогла. На глазах мгновенно набухли слёзы, губы задрожали. Ещё секунда, и рёв поднял бы на ноги весь дом вместе с гостями.

— Анфиса! — я шагнул к дочери и присел перед ней. — Никуда. Слышишь? Олена будет жить с нами столько, сколько сама пожелает. И я никогда её не прогоню.

— Точно? — Анфиса смотрела на меня с недоверием, шмыгая носом.

Аня сползла с лавки, встала рядом с сестрой, скопировала её взгляд и для верности упёрла руки в боки. Зрелище было убийственное.

— Конечно, — сказал я со всей серьёзностью, на какую был способен.

И покосился на Олену. Мол, полюбуйся, что натворила. Она виновато развела руками, но глаза у неё смеялись.

Анфиса обдумала мой ответ, признала его удовлетворительным. И тут же, без всякого перехода, выдала.

— Папа, а когда ты женишься на Олене?

Я мысленно выругался.

— Так, Анфиса Дмитриевна! — я изобразил самое строгое выражение лица. — А с каких это пор ты решила, что вправе задавать мне такие вопросы?

Дочь притихла и попятилась. По отчеству я её называл, когда она где-то косячила. И дочь уже знала мою манеру обращения в такие моменты.

— Ладно, — я поднялся и повернулся к выходу. — У нас сегодня полон дом гостей, так что ведите себя хорошо. И… — я сделал паузу, глянув на Олену. — Сводишь детей помыться, пока взрослые в баню не пошли?

— Свожу, — ответила она.

Я вышел, прикрыв дверь.

В коридоре я на секунду остановился. Детский вопрос застал меня врасплох. Женюсь ли я на Олене?

Вспомнились слова Варлаама, сказанные давным-давно, ещё в Курмыше. Про зависть, про безответную любовь под одной крышей и про то, чем такое кончается. Но, как оказалось, он ошибался. Она была хорошей подругой Алене. А сейчас взяла на себя воспитание детей и хозяйство на подворье.

— «Ну почему всё так непросто⁈» — подумал я. Покачав головой я зашёл к себе в спальню.

У себя я стянул отсыревший кафтан, переоделся в чистое и спустился вниз.

Внизу выяснилось, что жизнь на месте не стояла. Пока мы добирались от ворот, на подворье прибыла Ксения Шуйская. Алексей встретил жену, выйдя под дождь, и проводил наверх. От слуг я узнал, что проводил он её в комнату к Иве.

Я усмехнулся. Шуйский без дела не сидел. Разговор наш на охоте он помнил и случай свести Иву с Ксенией решил не упускать. Ну и правильно. Пусть девицы знакомятся… глядишь, Ива наберётся ума-разума.

Я выглянул на крыльцо. В небе громыхнуло так, что задребезжала слюда в окнах, а тучи, как мне показалось, стали ещё чернее. Ливень и не думал стихать. Возки уже разгрузили, добро занесли под крышу, лошадей развели по стойлам. Дворня попряталась кто куда, а по двору неслись потоки воды.

Я вернулся в дом. В горнице столы были почти накрыты, девки носили последние блюда. Оставалось дождаться гостей.

У поварни я поймал Нуву.

— Собирайся с детьми и идите в баню, пока свободна.

— Я потом схожу, — покачала она головой. — После всех. Пока за гостями хожу, всё равно упарюсь. Что толку мыться, если потом снова идти?

Логика в этом была, и спорить я не стал.

— Делай, как знаешь.

Нува кивнула и убежала к поварне.

Гости спускались по одному. Первым явился Шуйский, переодевшись в сухую одежду. Следом сошли Ива с Ксенией, и по тому, как они щебетали на лестнице, было ясно, что знакомство состоялось и пошло как по маслу. Ива размахивала руками, изображая, надо полагать, позавчерашнего секача. Ксения смотрела на Иву с восхищением, и что-то мне подсказывает, как только Ксения разрешится от бремени, тоже напросится на охоту.

Олелькович спустился без своей свиты, только слуга его встал за спиной у лавки. Последней сошла Мария Борисовна, в платье, со свежеубранными волосами, и горница как-то сама собой подобралась.

— Хороший дом, Дмитрий Григорьевич, — сказала Мария Борисовна, оглядывая горницу. — У меня в Кремле полы такие же. И я, кажется, знаю кто их строил. — На её лице появилась усмешка, ведь тепло в Кремле проводили с моей подачи. И хоть всю тяжёлую работу делали европейские мастера, но проект готовил я и пара итальянских архитекторов.

— Мастера одни и те же, — оценив шутку слегка поклонился я.

— А скажи, Дмитрий, — Олелькович отложил нож, — ты сказал, что трубы от печей идут. А правда, что в них вода течёт?

— Правда. Внизу котёл, от него трубы. Наверху лохань с краном.

— И зимой не стынет?

— Трубы в тёплых стенах. Чему там стыть.

Литвин покрутил головой и посмотрел на Шуйского, ища поддержки в своём удивлении.

— Привыкнешь, князь, — сказал Алексей с набитым ртом. — Дмитрий по весне обещал мне такое же сделать.

— Обещал, — подтвердил я.

Иван за дальним концом стола дождался паузы и влез в разговор со своим, наболевшим.

— А мой аргамак сегодня всю дорогу играл! — сообщил он Олельковичу с гордостью. — Под уздцы вели, так он приплясывал. Конюший говорит, кровь горячая, застаиваться не любит.

— Верно говорит, — литвин с удовольствием повернулся к мальчику. — Эту породу выгуливать надо каждый день, иначе дуреет. Ты его гоняй, Великий князь, не жалей. Такому коню жалость страшнее плети.

Иван кивнул.

Я посмотрел на Марию Борисовну. Она больше слушала, поглядывая то на меня, то на Олельковича, и что было в голове у княгини я мог только предположить.

Когда с горячей едой было покончено, она отставила кубок и поднялась.

— Дмитрий Григорьевич, баня твоя, я слышала, готова?

— Готова, Великая княгиня.

— Вот и славно, — она повернулась к девушкам. — Ксения, Ива. Пойдёмте со мной. Заодно и поговорим о своём, пока мужи о своём говорят.

Отказываться от такого приглашения ни одна из них, разумеется, не стала. Ива вспыхнула от удовольствия, честь была немалая. Ксения поклонилась и мягко оговорилась, что париться ей нельзя, лекарка не велит, но помыться тёплой водой она с радостью. Мария Борисовна кивнула с пониманием, и женская половина стола поднялась разом. Следом ушли Дуня и ещё две служанки с коробами.

Мы остались вчетвером. Я, Шуйский, Олелькович и кувшин фряжского. Пить, впрочем, никто не рвался.

— Скучно сидим, панове, — объявил Олелькович через четверть часа и обернулся к своему слуге. — Стась, принеси-ка тавлеи.

Слуга поклонился и исчез. Вернулся он с плоским дорожным ларцом, а из ларца князь достал складную доску в два цвета и мешочек костяных шашек, тёмных и светлых.

(От авторов: в шашки на Руси играли задолго до описываемых событий. Костяные и деревянные шашки археологи находят и в новгородских, и в киевских слоях домонгольской поры, а звалась игра тавлеями. Шахматы тоже были известны, хотя церковь на обе забавы поглядывала косо. Так что герои наши ничего не изобретают.)

— Умеешь, боярин? — спросил Олелькович, расставляя шашки.

— Балуюсь, — ответил я.

Умел я, мягко говоря, неплохо. В прошлой жизни в шашки резались все: во дворе, в армии, на заводе в обеденный перерыв.

— Тогда прошу, — литвин повёл рукой над доской. — Только уговоримся сразу… поддаваться гостю не смей. Обижусь.

— И в мыслях не было.

Начал он стандартно. Видно было, что играет много и с пониманием. Середину держал, шашки берёг, вперёд не лез. Я неторопливо стянул силы к левому краю, подставил ему одну шашку. Олелькович срубил, а через три хода выяснилось — благодаря этому ходу я вскрыл ему фланг и первым прошёл в доведи.

— Доведь, — сказал я, переворачивая шашку.

(От авторов: доведью в старину звали ту шашку, что дошла до последнего ряда. Нынешняя «дамка» объявится в языке сильно позже, вместе с модой на всё французское.)

Дальше было дело техники. Доведь у меня гуляла по доске, как волк по овчарне, и через десяток ходов литвин откинулся от стола.

— А ведь я в Вильне слыву игроком, — сказал он с искренним недоумением.

— Повезло мне, — предположил я.

— Дважды подряд не везёт, — Олелькович уже расставлял шашки заново.

Во второй раз он играл внимательнее, на мои подставки не брал, проверял каждый ход. Помогло ему это слабо. Задачки такого рода я решал ещё в том веке, где по шашкам печатали книжки, и знал с десяток ловушек, до которых здесь просто никто пока не додумался. На тридцатом ходу князь остался с двумя шашками против моих пяти и с достоинством сложил оружие.

— Всё, — он поднял ладони. — Признаю, проиграл. — После чего повернулся к Шуйскому. — Надеюсь, Алексей, отомстишь за меня.

— Это мы мигом, — Шуйский потёр руки и уселся напротив.

Что могу сказать… играл Алексей слабее. Я просто раздёргал его строй, поймал на связке и снял четыре шашки одним заходом.

— Да что ж такое! — взвыл Шуйский. — Меня же отец учил!

— Значит, урок был давно, — посочувствовал я.

— Ну уж нет. Давай ещё раз.

Второй раз кончился быстрее первого. Алексей посмотрел на пустую половину своей доски, на меня, снова на доску.

— Слушай, ну что ты за человек такой, а? Всё-то у тебя хорошо получается… — проворчал он.

— Всё-то у тебя я виноват, — сказал я. — Учиться надо, Алексей Васильевич.

— Вот и поучимся, — Шуйский повернулся к литвину. — Князь, а сыграем за третье место? Негоже нам обоим битыми сидеть, надо выяснить, кто из нас битый почётнее.

Олелькович рассмеялся и пересел к доске. А у стола тем временем нарисовалась очередь. Иван с Ильдаром, вернувшиеся откуда-то со двора, уже топтались рядом и следили за игрой. Свою партию они выторговали следующей.

Партия за третье место шла с переменным успехом, когда на лестнице послышался топот, и в горницу спустилась Олена с детьми. Умытые после бани, с влажными волосами, в чистых рубахах. Она усадила их за дальний конец стола ужинать, но какое там. Каша интересовала эту публику до того момента, как они разглядели доску.

Загомонили, потянулись поближе. Юра забыл про ложку. Аня немедленно захотела шашку себе. А Анфиса, не стесняясь никого, залезла с ногами на лавку рядом с Иваном, облокотилась на его плечо и стала болеть: громко, со знанием дела и полным непониманием правил.

— Так, барышня, — я снял её с лавки и усадил на стул рядом. — Сиди тут и не мешай игрокам.

— Пусть сидит, — неожиданно вступился Иван. Они с Ильдаром как раз дождались своей очереди и расставляли шашки. — Она мне удачу приносит.

Анфиса показала мне язык.

И ведь, что примечательно, удачу она действительно принесла. Ильдар заигрался, подставился, и Иван одним ходом срубил у него три шашки разом. Анфиса завизжала от восторга на всю горницу, и её пришлось шёпотом уговаривать болеть тише.

К слову, первая партия между Олелькевичем и Шуйским осталась за литвином. Алексей потребовал реванша, получил его и проиграл снова, на этот раз с разгромом.

Я сидел, смотрел на это безобразие и ловил себя на том, что мне хорошо. Дом гудел, за окнами лил дождь, дети орали над доской. После всего, что этот год из меня выжал, вечер выходил почти неприлично мирным.

От меня не укрылось и другое. Олелькович нет-нет да и посматривал в сторону Олены. Она хлопотала у детского конца стола… подкладывала, вытирала Ане щёки, поправляла Юре ворот. За общий стол она, разумеется, не садилась.

Когда Аня начала клевать носом и Олена унесла её наверх, Олелькович наклонился ко мне.

— Слушай, Дмитрий. Холопка твоя? За сколько продашь?

— Нет, — ответил я. — Она свободная. Более того, она подруга моего детства.

Литвин осёкся. Надо отдать ему должное, промах свой он понял мгновенно.

— Не серчай, Дмитрий Григорьевич, — он прижал ладонь к груди. — Оскорбить никого не хотел, ни её, ни тебя. Просто девка уж больно хороша, вот язык вперёд головы и побежал.

— Бывает, — сказал я.

Разговор на этом увял сам собой, и очень вовремя, потому что в горницу вернулась Ксения.

— С лёгким паром! — грянули мы вразнобой.

— Какой там пар, — она улыбнулась и махнула рукой. — Так, поплескалась в тёплой водице. Мне сейчас в парную нельзя, сами знаете.

Она села рядом с мужем, и Алексей немедленно развил бурную деятельность. Пододвинул блюдо, выбрал кусок понежнее, подлил ей взвара, потом решил, что кусок недостаточно хорош, и заменил его другим. Ксения смеялась и не сопротивлялась. Смотреть на них было забавно и, чего уж там, немного завидно.

Ещё примерно через час явилась и остальная женская половина. Мария Борисовна шла впереди, распаренная и умиротворённая, за ней Ива с мокрой косой и служанки с коробами. На нас, застывших над доской, княгиня глянула со снисхождением, как на детей малых, пожелала доброго вечера и увела своих наверх, приводить себя в порядок.

— Ну что, — поднялся я из-за стола. — Наш черёд. Иван, Ильдар, вы с нами? Доиграете завтра.

Возражений не последовало. Против бани в этом веке вообще редко возражают.

До бани добирались перебежками, накинув кафтаны на головы. Ливень не ослаб нисколечко, двор превратился в сплошную лужу, и в предбанник мы ввалились мокрые, будто уже помылись.

Парней мы пропарили первыми. Я лично прошёлся веником по Ивану, потом по Ильдару, выгоняя из обоих дорожную усталость. Держались оба стойко и только после второго захода я выставил их в предбанник, велел одеваться и отправил в дом.

— Иван, — окликнул я уже в дверях. — Передай княгине, что дождь льёт как из ведра и до утра не уймётся. Я предлагаю всем гостям остаться у меня ночевать. Незачем по такой погоде возки гонять.

— Передам! — крикнул Иван, и парней смыло в дождь.

То же предложение я сделал Шуйскому с Олельковичем. Оба согласились без раздумий, Алексей и вовсе обрадовался. Везти беременную жену под ливнем ему хотелось меньше всего. Я прикинул комнаты и порадовался, что дом перестроили с размахом и разместить всех с удобством места хватало, ещё и оставалось.

Вскоре нам принесли пива и вяленой рыбы. Мы расселись в предбаннике, распаренные и разомлевшие, и разговор сам собой свернул на политику. Только говорили не про Русь и не про Литву. Осторожничали оба… и я, и Олелькович, каждый по своим причинам. Зато Европу перемывали без стеснения, благо война осман с Венецией втягивала в себя страну за страной, и новостей оттуда шло много.

— Негропонте-то пал, слыхали? — Олелькович оторвал полоску рыбы. — Считай, лучшую свою крепость на море Венеция потеряла. Да и Албания уже под османами прогнулась.

— Я слышал, что на море венецианцы пока держатся, — заметил Шуйский и покосился на меня.

Я сделал вид, что занят пивом. Про то, чьи пушки стоят на венецианских галерах, знали в этом предбаннике все. И все понимали, что вслух об этом говорить не стоит.

— Держатся, — согласился литвин. — Но вот недавнее поражение Мехмеда показало силу христианского мира.

Вот тут я и решил, что момент подходящий.

— Кстати, о том сражении, — сказал я. — Купцы болтают, будто командовал там даже не Цепеш, а какой-то барон из германских земель. Гюнтер фон Вальдбранд, кажется. Слышал про такого, князь?

— Слышал? — Олелькович хмыкнул и отставил кружку. — Я его видел, Дмитрий.

Я аккуратно поставил своё пиво на лавку.

— Где? Когда?

— Год назад. Сопровождал Казимира на съезд в германские земли, в Регенсбург. Дела там были чешские, про корону для королевича, тебе это неинтересно. Герцог Альбрехт прибыл со свитой, и барон этот при нём состоял. Мы дня четыре под одной крышей столовались.

— И каков он? О чём говорили?

Олелькович посмотрел на меня, и в глазах его мелькнула усмешка.

— А занятно выходит, — сказал он. — Барон ведь тогда тоже про тебя расспрашивал.