Глава 18

— Про меня?

— Да. Его интересовало всё, что мне известно. — Олелькевич сделал глоток пива из кружки, продолжил. — Он расспрашивал про Москву про боярство, про тех, кто властью недоволен, и всё в таком роде. Про тебя. — сказал он и выразительно посмотрел в мою сторону. — Но дело в том, что я тогда тебя в глаза не видел, знал по слухам, так сказать, через третьи руки. Так что не волнуйся, Дмитрий, ничего я ему сказать не мог, потому что знать мне было нечего.

— А что было дальше? — спросил я.

— А ничего, — ответил Олелькевич. — После он быстро потерял ко мне интерес и сославшись на дела покинул моё общество.

Олелькович ненадолго задумался. Потом спросил в лоб.

— Вы знакомы? И почему мне кажется, что неприязнь у вас взаимная?

— Тебе показалось, — попытался отмахнуться я.

— Может, и показалось, — легко согласился князь.

Но по глазам было видно, что он не поверил мне ни на грош.

— А рассказать можешь, какой он? — попросил я. — Просто любопытно, что за человек османов бьёт.

— Умный, — сказал Олелькович подумав. — Очень умный. И в меру хитрый. У герцога он в большом почёте, недавно взял за себя его дочь. И если слухи не врут, Павел в Риме готов даровать Альбрехту корону над германскими землями. Сам понимаешь, кто в этом случае встанет за троном.

— Он уже всё взял под контроль? — тут же спросил Шуйский.

— Да, — просто ответил литвин. — Двор, казну, войско. Тесть без него шагу не ступает. И мы с Казимиром, к слову, сходимся в одном, что рано или поздно этот барон начнёт смотреть на соседей. Своей земли ему станет мало. Такие люди, как он, мне кажется, не умеют довольствоваться малым.

Я кивнул и глотнул пива, чтобы занять руки.

— Дмитрий Григорьевич? — окликнул меня Олелькович. — Ты где витаешь?

— Прикидываю, сколько твой Казимир согласился бы платить за спокойные западные рубежи, — соврал я, и литвин рассмеялся, поняв, что это шутка.

— А что в Париже? — спросил я, уводя разговор в сторону.

— Не знаю, — Олелькович пожал плечами. — Париж от нас далеко. Людовик с бургундцем грызётся, ему не до османов и не до Венеции. Королевство сильное, спору нет, людное и богатое, но смотрит оно нынче не на восход, а на Бургундию. А нам, честно скажу, ближние соседи спать не дают крепче дальних. Большая Орда с Крымом заботят. Вильн куда больше, чем все французские дела вместе взятые.

(От авторов: В Париже в это время сидит Людовик XI, король, которого потомки прозовут Всемирным пауком. Он ведёт бесконечную тяжбу с Карлом Смелым Бургундским, плетёт союзы и скупает людей, и до восточных дел ему в самом деле нет никакого дела. Пока нет.)

— Разумно, — согласился я. — Ну а в главной войне кто верх возьмёт, как мыслишь? Осман или Венеция?

— Венеция, — сказал Олелькович. — Деньги решают. У дожей золота столько, что они могут флот терять и заново строить хоть каждый год.

— Деньги решают до какого-то предела, — не согласился я. — А дальше решают люди. У Мехмеда подданных впятеро больше, казна не пустеет, и больших войн он ещё не проигрывал. Венеция навоюется, посчитает убытки и купит мир. Заодно и союзников своих продаст, с них станется.

— Мрачно смотришь, Дмитрий Григорьевич.

— Трезво, — сказал я. — Это разные вещи, хотя выглядят одинаково.

Шуйский, слушавший нас вполуха, зевнул во всю пасть и хлопнул ладонями по коленям.

— Так, у нас пиво стынет, а вы Европу делите. Она без нас как-нибудь до утра достоит. Пошли в парную.

Возражений не нашлось. Мы забрали веники и пошли.

POV

Мария Борисовна вернулась из бани в отведённую ей комнату, позволила Дуне расчесать и убрать волосы, отдохнула у тёплой стены. А когда почувствовала, что мысли улеглись, велела служанкам сходить вниз.

— Позовите ко мне Олену. Кузнецову дочь, что при детях ходит. Скажите, Великая княгиня говорить с ней желает.

Время она выбрала со всей возможной точностью. Дмитрий сидел в бане и просидит там ещё долго, мужчины из парной быстро не выходят. Мальчишки в доме, но им не до взрослых. Лучшего часа для разговора с глазу на глаз можно было не ждать.

Сам разговор она обдумала ещё в парной. В её жизни хватало препятствий, и почти все они рано или поздно убирались с дороги. Кузнецова дочь не выглядела сложным случаем. Девка без рода, без защиты, без прав. Предложить ей столько, чтобы отказ выглядел безумием, и подпереть предложение угрозой, чтобы безумие не выглядело соблазнительным. Простая работа.

Отчего же тогда, ожидая её, Мария Борисовна дважды поймала себя на том, что расхаживает по комнате? Этого она предпочла не выяснять.

Олена вошла тихо, поклонилась от порога и застыла, глядя в пол.

Мария Борисовна рассматривала её, не торопясь начинать. Ей было любопытно, и она честно себе в этом призналась.

Что ж. Девка была хороша. По-настоящему хороша, без скидок. Коса в руку толщиной, тёмная, с медовым отливом у висков. Кожа чистая, ни оспины, ни пятнышка. Стать такая, что иная боярышня от зависти слегла бы… Даже простая рубаха с передником сидела на ней так, будто её шили лучшие мастерицы.

Мария Борисовна поймала себя на том, что ищет изъян. Придирчиво, по-женски, как ищут трещину в чужом жемчуге. И не находит. От этого внутри поднялось глухое раздражение.

Теперь, по крайней мере, было понятно, чем эта девка могла привлечь Дмитрия.

— Оставьте нас, — велела княгиня.

Служанки вышли и дверь за ними закрылась.

Мария Борисовна подошла ближе. Олена продолжала смотреть в пол. Тогда княгиня протянула руку и аккуратно, двумя пальцами, подняла её лицо за подбородок.

Глаза у девки оказались спокойные. Испуга в них не было. Была настороженность, и была усталость, какой у молодых быть не должно.

— Так вот ты какая, — негромко сказала Мария Борисовна. — Что ж, ты и впрямь хороша собой, я это признаю. Врать не буду, понимаю его. — Она опустила руку. — Вот только скажи мне, Олена, ты сама-то понимаешь, что ты ему неровня?

Олена молчала.

— Он глава Боярской думы, — продолжила княгиня ровным голосом, каким читают приговоры. — Первый воевода державы. На нём половина княжества держится, и вторая половина за ним присматривает, ждёт, когда оступится. Ему нужна жена, за которой стоит род. Имя, союз, земли, связи. Каждый его шаг считают недруги, и жена из кузнецовой избы это не то, что ему нужно. Ты это понимаешь?

— Да, — тихо ответила Олена. — Я всё это понимаю.

Ни слезинки, ни дрожи в голосе. Мария Борисовна всмотрелась в неё внимательнее.

— Понимаешь, стало быть. Тогда пойми и остальное. — Княгиня выдержала паузу. — Он мой. Ты поняла?

Олена подняла глаза.

— Поняла, Великая княгиня. Только я у него ничего и не прошу. И никогда не просила.

Вот это было хуже всего. Кричи она, плачь, торгуйся, Мария Борисовна знала бы, что делать.

— Не просишь, — повторила княгиня. — Верю. Потому и говорю с тобой по-доброму. Пока по-доброму говорю. Слушай меня, Олена. Я предлагаю тебе уйти из этого дома. Сама, по своей воле, не дожидаясь, пока жизнь решит за тебя.

Она отошла к окну, за которым стеной шумел дождь, и продолжила, не оборачиваясь.

— Взамен получишь многое. Приданое дам такое, что боярские дочки от зависти почернеют. Жениха сыщу сама, из добрых дворян, молодого и не постылого. Дом получишь в любом городе, какой назовёшь, хоть в Твери, хоть в Великом Новгороде. Деревеньку в кормление подарю. А захочешь, мужа твоего к делу пристрою при наместнике. Дети твои родятся в чести и вырастут в чести. Своя семья, свой дом, своя жизнь.

Княгиня обернулась.

— А теперь вторая половина, — сказала она, и голос её похолодел. — Если откажешься. Или если хоть словом обмолвишься Дмитрию об этом разговоре. Тогда жизнь свою ты закончишь в монастыре. В самом дальнем, какой сыщется в моей державе, а сыщу я, поверь, на краю земли. И никакой боярин тебя оттуда не достанет, потому что искать будет негде. Я слов на ветер не бросаю.

Некоторое время в помещении царила тишина.

— До завтрашнего утра решишь, как поступишь, — закончила Мария Борисовна. — Утром пришлёшь мне ответ с Дуней. Одно слово: да или нет, большего не требуется. — Она отвернулась к окну. — А теперь можешь выметаться.

Олена глубоко поклонилась, как положено кланяться Великой княгине. Повернулась и вышла.

Мария Борисовна долго смотрела ей вслед.

Девка не заплакала. Не упала в ноги, не стала торговаться, не выпрашивала лишний день. И почему-то именно это раздражало сильнее всего. С такими всегда сложно.

— «Ничего, — сказала себе княгиня, садясь к зеркалу. — Утром всё решится».

Она ошибалась… всё решилось раньше, и стало ещё сложнее.

POV

— Ива, ну прости нас, — сказал Иван и посмотрел на Ильдара. Тот согласно закивал. — Согласен, это было некрасиво. Зайти к тебе в шатёр, когда ты переодевалась…

— НЕКРАСИВО⁈ — Ива развернулась к ним так, что оба отступили на шаг. — Это было ГЛУПО! Вы прекрасно знали, зачем я ушла в шатёр! Знали и полезли! Тени ваши я на пологе видела, головы ваши любопытные видела! Вы же нарочно подглядывали, не отпирайтесь! Совести у вас нет, ни у одного, ни у второго! И скажите спасибо старой дружбе, что я брату не пожаловалась. Он бы с вами по-другому поговорил, и мне почему-то кажется, что княжеский титул в том разговоре никого бы не спас!

Парни стояли красные, как варёные раки, и смотрели в пол.

Ива перевела дух. Злость в ней кипела уже второй день, хотя она старалась скрыть её от постороннего взгляда.

Ей тогда повезло. Просто повезло, что она заметила тени у шатра и успела схватить простыню раньше, чем в щель полога просунулись две головы. Увидеть эти двое ничего толком не успели, она была уверена. Но само то, что они полезли, что решили, будто можно, жгло её сильнее любого стыда. От чужих мальчишек она бы такого ждала. От этих двоих… нет.

— Что нам сделать, чтобы ты нас простила? — спросил Иван.

И вот на это у Ивы ответа не было. Она честно поискала его в себе и не нашла.

— Не знаю, — сказала она. — Я просто сержусь. И перестать сердиться по заказу не умею.

Иван потемнел лицом. Он пришёл мириться, он извинился, он спросил, чем искупить, а его не простили. Вдвойне обидно было то, что это происходило с человеком, который ему нравился.

В итоге, не придумав ничего лучше, он развернулся и вышел из комнаты, при этом хлопнув дверью чуть сильнее, чем следовало.

Ильдар остался.

— Прости, — виновато сказал он. — Мы повели себя крайне глупо. Я повёл… честно, не знаю, чем я тогда думал.

Ива посмотрела на него.

— От тебя я этого не ожидала, Ильдар. Вот честно, от кого угодно, только не от тебя. Мне казалось… — она запнулась, но договорила: — Мне казалось, что я нравлюсь тебе.

— Так и есть! — он шагнул к ней.

Ива отступила. Ильдар остановился, но глаз не отвёл.

— Будь у меня другое положение, — заговорил он торопливо, — не почётного гостя, не заложника при чужом дворе… я бы уже давно отписал отцу, что хочу просить твоей руки у боярина Строганова. Давно бы отписал, Ива.

Щёки у неё вспыхнули. Она хотела что-то сказать, что-нибудь колкое, но слова разбежались. А Ильдар сделал ещё шаг, наклонился и поцеловал её.

Отпрянуть она не успела. Не успела, и всё тут, а разбираться, сколько в этом было её собственной воли, времени не осталось.

Потому что именно в этот момент Иван вернулся к двери.

Он шёл извиниться заново. Придумал по дороге правильные слова, развернулся на середине лестницы и поднялся обратно. Толкнул неплотно прикрытую дверь. И через щель увидел поцелуй.

Внутри у него полыхнуло. Руки сами сжались в кулаки, и первым порывом было ворваться и ударить. Ильдара, друга, а теперь предателя.

Он, Иван, Великий князь всея Руси, стоял под дверью, как холоп, а там, за дверью, целовали девушку, которая… ему нравилась!

Он не ворвался. Что-то удержало, гордость или её обломки. Вместо этого он отступил от двери, спустился по лестнице, никого не встретив, и вышел на крыльцо.

Дождь до сих пор лил сплошной стеной. Молнии вспарывали небо одна за другой, и гром катился над Москвой без перерыва. Двор был пуст, конюхов нигде не было видно. Вся дворня попряталась от ливня по углам да поварням.

— «И пусть, — зло подумал Иван. — Сам справлюсь».

Решение уехать пришло сразу и показалось единственно верным. Уехать в Кремль, домой, прочь из этого дома.

Коня он запряжёт сам.

— «Подумаешь, наука…», — подумал он. Ведь раз сто видел, как это делают слуги. Узду накинуть, седло затянуть, делов-то.

Он добежал до конюшни, отворил ворота и шагнул внутрь. Где-то в глубине, у дальних денников, тускло горела масляная лампа, забытая кем-то из холопов в вечерней суете. Кони переступали и всхрапывали, гроза им не нравилась.

Аргамак, подарок Олельковича, стоял во втором деннике. Иван снял со стены узду и потянул на себя дверцу.

— Тихо, тихо, — сказал он коню. — Свои.

Договорить он не успел. Снаружи громыхнуло так, будто небо разорвало пополам, белый свет молнии осветил пространство сквозь щели, и аргамак сорвался. Взвился, дико заржал и ломанулся из денника напролом, прямо через отворённую дверцу, за которой стоял Иван.

Удар пришёлся вскользь, но и вскользь от такой туши хватило с избытком. Ивана швырнуло на столб коновязи, ударился затылком, и пол ушёл у него из-под ног.

И уже не видел, как обезумевший конь, мечась вдоль денников, зацепил крупом полку с масляной лампой. Как лампа опрокинулась, как масло плеснуло на солому и как первый огонёк, побежал по сухим стеблям…

— Пожар! ПОЖАР!

Крик долетел до бани сквозь шум дождя, и в первую секунду я решил, что ослышался. Какой пожар в такой ливень? Потом крик повторился, уже в несколько глоток, и сомнения развеялись.

Я прикрылся простынёй, толкнул дверь предбанника и выглянул наружу.

Конюшня горела. Из-под кровли валил густой дым. К огню уже неслись люди — с вёдрами, с баграми, с топорами и лопатами. Богдан раздавал команды, выстраивая цепь к колодцу.

— Какого чёрта… — выдохнул я.

Я нырнул обратно, в два движения натянул штаны, не тратя времени на остальное, и выбежал под ливень. Сзади что-то кричали Шуйский и Олелькович, но мне было не до них сейчас.

Во дворе творилась неразбериха. По нему, распустив хвост, носился подаренный аргамак Олельковича, шарахаясь от людей и огня разом. Двое дружинников пытались его перехватить, и получалось это из рук вон плохо. Цепь людей у колодца работала, вёдра летели из рук в руки, но против горящего сеновала это работало слабо. Очень повезло, что лил такой сильный дождь. Ведь иначе огонь мог уже распространиться на другие строения.

Вдруг увидел, как из ворот конюшни, из самого дыма, кто-то пятился. Спиной, согнувшись, упираясь ногами в раскисшую землю. Женщина. Она волокла кого-то по земле, ухватив под мышки, и дым выкатывался за ней следом.

— «Олена», — промелькнула у меня мысль.

В доли секунды я оказался рядом. Подхватил, рванул обоих от ворот, прочь от жара. И только тут разглядел, кого она вытащила.

Иван!

Великий князь всея Руси лежал в грязи, запрокинув голову, и не шевелился. Волосы на виске слиплись от крови, лицо в копоти.

— «Что он там забыл⁈» — хотел я спросить у Олены. Но время было сейчас не самое подходящее.

Я упал на колено, прижал пальцы к его шее. Пульс бы ровный.

— «Слава Богу, живой!»

Небо над нами сверкнуло. Казалось, что молния ударила где-то совсем близко.

Тем временем, я поднял Ивана с земли. Мальчишка обвис у меня на руках. Надо было нести его в дом, на стол, к свету…

— Э-ГЕЙ! БЕРЕГИСЬ!!

Я вскинул глаза.

Прямо на нас нёсся конский клин. Три лошади, обезумевшие, с прижатыми ушами, с белыми от ужаса глазами. Кто-то выпустил их из горящей конюшни, чтобы не сгорели заживо, и по уму всё сделал правильно. Вот только неслись они напролом, не разбирая дороги. А на их дороге стоял я. С бесчувственным ребёнком на руках.

Расклад я просчитал мгновенно и с полной ясностью. С Иваном на руках уйти я не успевал. Оставалось развернуться, закрыть мальчишку собой и надеяться, что кони отвернут.

Додумать мне не дали.

Что-то с силой врезалось мне в спину. Толчок был такой, что меня снесло с места и швырнуло в сторону, я пролетел добрых полтора метра, извернулся в воздухе, принимая грязь плечом, и накрыл Ивана собой. Мимо, там, где мы только что стояли, с гулом и храпом пронеслись лошади. Земля под ними тряслась.

Я вскинулся, ища глазами того, кто меня толкнул.

И увидел.

Олена лежала на земле в трёх шагах. Неподвижно, лицом вверх, раскинув руки. Дождь бил по её лицу, а она не морщилась. Из уголков рта тянулись две тёмные ниточки, и дождь размывал их по щекам.

Кровь.

— ОЛЕНА!! — закричал я. Она толкнула меня из-под копыт, и на то, чтобы уйти самой, у неё уже не осталось ни шага, ни мгновения.

Я передал Ивана подбежавшему Богдану, не глядя, просто сунул в руки. И рванул к ней.

И тут краем глаза поймал движение.

Один из выпущенных коней, заложив круг по двору, шёл обратно. Прямо на то место, где лежала Олена. Слепой от ужаса, он нёсся по прямой, и до неё ему оставалось секунды две.

Думать было нечем и некогда.

Я шагнул навстречу и со всей дури, со всего разворота, вложив в удар вес тела, врезал кулаком по конской морде. Коня повело, и голова его мотнулась, передние ноги разъехались на раскисшей грязи, и вся туша с размаху грохнулась на бок. Он забился, заскрёб копытами, поднялся и захромал прочь, мотая башкой.

Я этого уже не видел. Подбежал к Олене, и начал осматривать, стараясь понять, куда пришёлся удар и сколько. Я боялся её поднять на руки, потому как понимал, что кости могли быть сломаны. И неаккуратным движением я мог сделать только хуже.

— Носилки сюда! ЖИВО! — закричал я.

POV

Когда над двором раздалось «пожар», Мария Борисовна сидела в горнице в компании Ксении Шуйской.

Разговор у них шёл неспешный, о вещах простых. О том, как протекает беременность, о житейских хлопотах и о том, как она скучает по дому. Одно радовало, брат был здесь.

Мария Борисовна слушала вполуха, кивала, а мысли её ходили кругами вокруг давешнего разговора.

Крик снаружи безусловно напугал.

Обе тут же вскочили и на крыльцо выбежали вместе.

Двор был как на ладони. Горящая конюшня, цепь у колодца, мечущиеся кони. И женская фигура, которая, согнувшись, выволакивала из дыма безвольное тело.

Мария Борисовна не сразу поняла, кого именно та тащит. А когда поняла, мир качнулся.

— «Иван…»

Как она слетела с крыльца, она не помнила. Помнила только дождь в лицо, свою служанку, что-то кричавшую сзади, и грязь, хлюпающую под ногами. Она видела, как Дмитрий подхватил Ивана, как прижал пальцы к его шее. Видела молнию, лошадей, летящих через двор. Видела, как девка, кузнецова дочь, которой она час назад угрожала, толкнула Дмитрия с сыном из-под копыт, приняв удар на себя.

До сына она добралась, когда его уже держал на руках здоровенный сотник с покалеченной ладонью. Иван дышал… она увидела это раньше, чем коснулась: грудь поднималась, веки вздрагивали, из рассечённого виска сочилось кровь, но он дышал!

Ноги у неё ослабли, и она вцепилась в руку сотника, чтобы устоять.

А потом она обернулась.

Дмитрий стоял на коленях, в грязи, над неподвижной девкой, и дождь хлестал по его голой спине. Рядом хромал прочь сбитый им конь. Люди бежали к ним со всех сторон.

И Мария Борисовна поймала себя на мысли, от которой ей стало стыдно.

Она не могла её ненавидеть. Злость исчезла, будто её и не было, а на её месте стояло другое, огромное и, к слову, не удобное сейчас чувство — благодарность.