Глава 2

Пока сани, скрипя полозьями и вздымая снежную пыль, скользили в сторону Курмыша, я, присев на край, наблюдал за раненым.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Купец с трудом разлепил веки.

— Даниэлис… Даниэлис Куперс, — прошептал он. — Торгую…

Я нахмурился, вслушиваясь в его говор. Акцент был мягкий, шипящий, с характерным растягиванием гласных, которое трудно спутать.

— Литвин, что ли? — уточнил я.

— Да… — выдохнул он и попытался кивнуть, но тут же скривился, инстинктивно прижимая руку к раненому боку под тулупом.

— Ясно, — сказал я, поправляя на нем шкуру. — Не дергайся. Сейчас доставим тебя, зашьем. Рана паскудная, но кишки целы. Вроде бы всё в порядке с тобой должно быть. Жить будешь… правда, если сам дурить не начнешь.

Он благодарно прикрыл глаза. Видно было, что мои слова принесли ему облегчение.

— Я сегодня потерял… — начал он вдруг тихо. — Очень многих хороших людей… Друзей. Охрану, с которой пять лет ходил…

Голос его дрогнул.

— Я, наверное, лучше помолчу, — сказал он после недолгого молчания.

— Да не вопрос, — отозвался я, отворачиваясь, чтобы не смущать мужчину. — Молчи. Береги силы.

Остаток пути мы проделали в тишине. Я думал о разбойниках. Они смогли разбить караван в тридцать человек. Из чего я сделал вывод, что скорее всего разбойников было гораздо больше. И это под самым моим носом…

Минут через десять сани вкатились в ворота старой крепости. Дежурный десятник, увидев меня, вытянулся, но я лишь махнул рукой, призывая не шуметь. После чего подкатили к «гостевому» дому.

— Лёва! — крикнул я, спрыгивая на снег. — Тащите его внутрь и сразу на стол кладите.

Сам же я тут же отловил пробегавшего мимо холопа.

— Живо! Найди мне Фёдора, Матвея, Антона и Инес! Скажи, Строганов зовёт срочно. Пусть берут свой инструмент и живо все ко мне.

Парень сорвался с места, сверкая пятками, а я вошел в дом вслед за носилками.

Купца аккуратно переложили на высокий стол, застеленный чистой тканью.

Пока мы ждали моих учеников, я успел еще раз осмотреть рану, промыв её теплой водой. Края были ровные, развалившиеся, обнажившие мышечную ткань. Кровило уже меньше, сосуды спазмировались от холода и шока, но шить надо было срочно.

Я разложил инструменты. Иглы, зажимы, скальпель (на всякий случай), шелковые нити, вываренные в кипятке. Рядом поставил миску с крепким солевым раствором и заткнутую пробкой бутыль со спиртом.

Мои ученики прибежали минут через двадцать. Первым влетел Матвей, за ним Фёдор. Антон, как всегда, немного мешкал в дверях. Инес вошла последней, спокойная и собранная, словно на прогулку вышла.

— Дмитрий Григорьевич, — выдохнул Матвей, — звал?

— Звал, — кивнул я, вытирая руки чистым полотенцем. — Сегодня вам предоставляется прекрасный случай. Я не буду вмешиваться, и вы сами должны промыть и зашить рану.

Я обвел их взглядом.

— Всё, что нужно, вы уже знаете. Я стою рядом, смотрю, чтобы вы не убили больного, но руками ничего не делаю. Ясно?

Матвей и Фёдор радостно переглянулись. В их глазах зажегся азартный огонек, который я так ценил. Антон же, наоборот, сделал шаг назад, побледнев. Кровь он все еще переносил с трудом, хоть и старался бороться с собой.

Инес, заметив реакцию Антона, только хмыкнула и, встретившись со мной взглядом, едва заметно ухмыльнулась уголком рта.

— Ну, чего встали? — поторопил я. — Время не ждет. Переодевайтесь, мойте руки. Спирта не жалеть!

Ученики засуетились. Скинули уличные тулупы, натянули чистые фартуки. Я наблюдал, как они тщательно, по локоть, отмывают руки в тазу с щелоком, а потом протирают их спиртом. Это уже вошло у них в привычку, и это радовало.

Они подошли к столу. Даниэлис лежал тихо, стиснув зубы, и с опаской косился на эту делегацию.

— Осмотрите рану, — попросил я. — Говорите вслух, что видите и что собираетесь делать.

Фёдор, как самый старший и, пожалуй, самый толковый, склонился над купцом.

— Рана резаная, — начал он уверенно. — Глубокая… мышцы пересечены, но брюшина, похоже, цела. Края ровные. Грязи немного, но промыть надо тщательно.

— Что делать будем? — спросил Матвей, уже готовя затычки (тампоны).

— Промоем солевым, потом спиртом края, — ответил Фёдор. — И шить, послойно, сначала мышцы прихватим, а потом кожу.

Они начали раскладывать инструменты, потянулись вдевать нитки в изогнутые иглы. Движения были немного суетливые, но в целом верные. Я стоял, скрестив руки на груди, и молчал, давая им возможность самим осознать свою ошибку.

Игла уже нависла над бледной кожей купца, когда я не выдержал.

— А вас ничего не смущает?

Они замерли. Переглянулись. Фёдор нахмурился, оглядывая стол. Матвей пожал плечами. Антон испуганно моргнул.

— Вроде все есть… — неуверенно протянул Фёдор. — Нитки, иглы, спирт…

Инес, которая все это время стояла чуть в стороне, вздохнула и подошла ко мне, встав плечом к плечу.

— Вы забыли его обезболить, — сказала она ровным голосом, в котором слышалась легкая укоризна. — Дайте ему хотя бы конопляного взвара, чтобы уменьшить боль. Рана хоть и не опасная для жизни, но глубокая. Вы же не хотите, чтобы он дернулся, когда вы начнете шить мышцы?

Фёдор и Матвей покраснели до корней волос. Это была элементарная вещь, основа гуманности, о которой я им твердил постоянно, но в пылу азарта они про неё забыли.

Фёдор бросил быстрый взгляд на Инес, а потом проворчал себе под нос.

— Ты же тоже с нами… могла бы и подсказать заранее, а не ждать, пока мы опозоримся.

Инес невозмутимо пожала плечами.

— Мне пока не доверяют шить, как вы видите. Моё дело только беременным и женщинам помогать. А вы лекари, вам и думать.

Я жестом прервал перепалку.

— Живо за взваром! Антон, это по твоей части.

Антон, обрадованный возможностью отвлечься от вида открытой раны, метнулся к полкам с настойками. Через минуту купец уже жадно пил мутную жидкость.

Операция продлилась около тридцати минут. Я смотрел и, честно говоря, испытывал гордость.

Поскольку плоть была рассечена широко, но внутренние органы не пострадали, они выбрали простой узловой шов… классику, которой я их учил. Он наиболее надёжен в таких случаях, позволяет краям плотно сойтись и, если что-то загноится, можно снять один стежок, не распуская весь шов.

Даниэлис под действием конопли немного расслабился, взгляд его затуманился, и он лишь тихо постанывал, когда игла проходила сквозь плоть.

Все свои действия парни проговаривали вслух.

— Беру край иглодержателем, — произнёс Фёдор, — прокалываю под прямым углом… отступаю на полногтя…

Матвей ассистировал. Он взял пинцет и ловко, без лишней дрожи, разводил края раны, обеспечивая Фёдору обзор.

— Почему именно этот шов? — нарушая тишину спросил я.

— Потому что он крепкий, — не отрываясь от дела, ответил Фёдор. — Коли загноится, дырочку проковырнуть да выпустить худобу легче будет. К тому же ткани тут подвижные, бок все-таки, нужно, чтобы держало крепко.

— Верно, — одобрил я.

Фёдор взял иглу с вощёной нитью и начал аккуратно накладывать швы с нижнего края раны, двигаясь вверх. Каждый стежок был, как по линейке, — примерно в полтора сантиметра друг от друга. Это обеспечивало достаточную прочность и в то же время не пережимало сосуды, не стягивало ткани слишком сильно, оставляя кровоток.

Антон, преодолев свой страх и бледность, стоял рядом с лотком. Он подавал ножницы, затычки.

— Спирт! — командовал Фёдор.

И Антон тут же протягивал кусок льняной ткани, смоченный в «живой воде», протирая края раны после каждых нескольких стежков, смывая сукровицу.

Спустя полчаса всё было кончено. Рана, еще недавно зиявшая красным ртом, превратилась в аккуратный, стянутый нитками рубец.

— Проверяй, — сказал Фёдор Матвею.

Матвей пинцетом прошел по шву, проверяя натяжение. Все сидело плотно.

— Готово. Режь.

Фёдор аккуратно обрезал концы нитей, оставив небольшие хвостики.

Затем рану еще раз обильно промыли солевым раствором и наложили сверху многослойную повязку из чистого льна, зафиксировав её широким бинтом вокруг торса купца.

Я подошел ближе, осматривая работу.

— Что ж, — сказал я, снимая напряжение в комнате. — Неплохо… для коновалов сойдет.

Ребята поняли, что я шучу, и улыбнулись.

— Убирайте здесь всё, мойте, кипятите. Потом, Федор и Матвей, можете идти отдыхать. Антон и Инес, до вечера последите за купцом, а потом вас сменит Матвей. Под утро его Федор.

Они кивнули.

Я вышел на крыльцо, вдохнул морозный воздух. И тут же увидел Богдана.

— Уехали уже, Дмитрий Григорьевич, — доложил он, заметив меня. — Григорий Осипович, Семён, Лёва и полсотни ребят.

Я кивнул, глядя на пустую дорогу, ведущую к лесу. Внутри появилось желание вскочить в седло, пришпорить коня и догнать их.

Но я одёрнул себя. Всё охватить просто невозможно. К тому же у меня есть верные люди, которые знают лес не хуже, а то и лучше меня. Григорий, воин с сединой в бороде и опытом десятков стычек. Семён, следопыт от Бога, способный прочитать историю по сломанной ветке.

— Добро, — сказал я Богдану. — Пусть делают свою работу. А у меня своей хватает.

Развернувшись, я направился к кузне, где уже потихоньку начал ковать подарок на свадьбу Ярослава. Сабля и кинжал из дамасской стали, на мой взгляд, это достойный подарок княжичу. Что же до Палеолог, то было у меня несколько украшений, добытых у мурзы Барая. Вот их я и преподнесу в дар.

Когда зимние сумерки начали густеть, я обтёр руки ветошью, попрощался с мастерами и направился к гостевому дому.

Внутри было тихо.

Наш литовский гость спал. Дыхание его было ровным, хоть и немного сиплым. Рядом, на лавке, сидел Антон, что-то перетирая в ступке, а у окна, глядя в темноту, застыла Инес.

Услышав скрип половиц, она обернулась. Антон тут же вскочил, но я жестом велел ему сидеть.

— Ну как он? — спросил я шёпотом, подходя к постели раненого. — Просыпался?

Инес встала, поправила платок на плечах и подошла ближе.

— Пару раз приходил в себя, — ответила она. — Мы его покормили бульоном куриным. Поел немного, без аппетита, но не отказался, и снова уснул. Жара нет, не бредил, ничего такого.

— Это хорошо, — кивнул я, щупая лоб купца. — Посмотрим, как ночь пройдёт. Но что-то мне подсказывает, что опасность миновала.

Я перевёл взгляд на Инес.

— Пойдём на воздух, — предложил я. — Здесь душно.

Она кивнула, накинула тёплую шаль, и мы вышли на крыльцо.

— А как у тебя самой дела? — спросил я, опираясь на перила. — Последнее время мы с тобой почти не общаемся. Всё бегом да на ходу.

Инес зябко поёжилась, кутаясь в шаль, и наклонила голову, пряча взгляд.

— Пойдёт, — буркнула она.

В этом коротком «пойдёт» слышалось столько всего невысказанного… Не было в её голосе той обычной, чуть насмешливой уверенности.

— Что тебя смущает? — поворачиваясь к ней, спросил я. — Говори, как есть. Я не Варлаам, проповеди читать не буду.

Она помолчала, разглядывая носки своих сапожек, потом резко выдохнула.

— Честно? — она подняла на меня глаза, в которых блеснула злая искра. — Ты будешь смеяться, Дмитрий, или осуждать, но я устала. Устала жить под одной крышей с Варлаамом и тремя твоими… учениками.

Я удивлённо приподнял бровь.

— А в чём проблема? Варлаам вроде старик смирный, хоть и ворчливый. Обижает?

— Да нет, не обижает, — с досадой отмахнулась она. — Всё нормально, но… Как тебе сказать… Я чувствую себя там не в своей тарелке. Чужая я там. Варлаам всё твердит о благочестии, о смирении, о том, что женщина сосуд скудельный. А его эти… отроки. Фёдор, Антон, Матвей. Они же парни молодые, кровь играет. То и дело норовят за мной поухаживать. То воды принесут, то взглядом проводят таким, что хоть святых выноси. Я прекрасно понимаю, к чему всё идёт, и стараюсь не подавать им повода, хожу как монашка, глаза в пол. Но это выматывает, Дмитрий.

Я потёр подбородок. Ситуация и правда выходила щекотливая. Три молодых парня и красивая, экзотичная женщина в одном доме.

— Ты хочешь жить отдельно? — уточнил я.

— Да, — твёрдо сказала Инес. — Хочу свой угол. Где я буду хозяйкой, а не приживалкой и не объектом для сальных взглядов.

Я немного задумался, глядя на дымы, поднимающиеся над крышами слободы.

— Слушай, в принципе, для меня ничего не будет стоить построить тебе дом, — проговорил я. — Где-нибудь в пределах территории новой крепостной стены, чтобы ты была под защитой. Места у нас хватает, лес есть, руки тоже найдутся. — Она встрепенулась, в глазах мелькнула надежда. — Но, — продолжил я, остужая её пыл, — давай смотреть правде в глаза. Тебе пора замуж.

Инес тут же сникла, плечи её опустились. Она отвела взгляд и тяжело вздохнула.

— Я не готова к этому разговору, Дмитрий. Опять ты за старое.

Я усмехнулся, но без злорадства.

— Готова, не готова… Это не мне решать, а жизни. Ты можешь хоть сто раз быть гордой дочерью Кастилии, но здесь другие обычаи. Рано или поздно будет не просто тяжело, а невозможно жить одной. Без мужчины, без крепкой руки. Какой бы сильной ты ни была, какое бы образование тебе ни дали, но ты не сможешь сама нарубить дров на зиму, починить крышу или отбиться от лихих людей. На Руси, ты уже должна была понять, прав у женщин куда меньше, чем у мужей. Одинокая баба, это либо вдова, либо монашка, либо… сама понимаешь кто. Денег пока ты не зарабатываешь, кушаешь за счёт Варлаама, а по сути, за мой счёт. Я, конечно, помогу тебе и не обеднею от этого, но вечно так продолжаться не может. Тебе нужно положение. Положение замужней женщины.

Я замолчал, давая ей время переварить мои слова.

— Я поняла тебя, — наконец произнесла она. — И подумаю… Просто…–Она повернула голову и посмотрела на меня долгим, нечитаемым взглядом. — Просто тот, на кого я положила глаз, уже занят, — с прозрачным намёком добавила она.

Я почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок.

— Нам не надо эту тему поднимать, — тут же отрезал я, сделав голос жёстким. — Давай не будем портить отношения.

Она криво усмехнулась, но ничего не ответила.

Я помолчал немного, сбивая неловкость, а потом кивнул на дверь, за которой лежал раненый.

— Вон, литвин этот… Даниэлис. Он у тебя тут есть? Есть. Поухаживай за ним, пообщайся. Вроде видно, что человек при деньгах, кафтан на нём не дешёвый, да и говорит… скорее всего из знати. — Я сделал паузу. — Лицо… ну, не писаный красавец, но и не уродлив.

Инес посмотрела на меня скептически, даже с некоторой обидой.

— То есть ты меня вот так… как вещь? Ты его даже не знаешь! — возмутилась она. — Первому встречному готов отдать меня замуж, лишь бы с рук сбыть? Я ж его совсем не знаю! Он чужой, говорит с акцентом, может, он дурак набитый или пьяница! И…

— Даааа? — перебил я и усмехнувшись продолжил: — А ты вспомни, когда плыла к своему жениху, ты же не знала его вообще в лицо? Тебя сговорили твои родственники. Я же тебе предлагаю просто присмотреться. Самой…

Инес осеклась. Рот её приоткрылся, но возразить было нечего. Её первое замужество было сделкой, причём сделкой, в которой её мнения никто не спрашивал.

Она горько усмехнулась и покачала головой.

— Тут я с тобой спорить не буду.

— Вот и я о том же, — уже мягче сказал я. — В общем, подумай над моими словами. Не в частности о купце этом, хотя вариант, на мой взгляд, интересный. А в целом, просто найти себе защитника. Мужа. Не обязательно по великой любви, как в романах, а по уважению и расчёту. Чтобы спина была прикрыта.

— Мужа… — эхом повторила она, словно пробуя это слово на вкус.

Она плотнее закуталась в шаль и, не сказав больше ни слова, повернулась и вошла в дом.

Я постоял ещё минуту на морозе, слушая тишину, потом вздохнул и направился к своему терему.

Дома уже всё стихло, только в горнице горела лучина. Алёна и Нува, увидев меня, молча поставили на стол крынку с молоком, ломоть хлеба и чашку с кашей, но кушать не хотелось. Я ждал возвращения Григория и Семена, которых до сих пор не было.

Наконец-то, когда уже совсем стемнело, во дворе раздался топот копыт и фырканье коней.

— «Вернулись», — с облегчением выдохнул я.

Я выскочил на крыльцо, даже не накинув тулуп. Ворота были распахнуты, и во двор втягивалась вереница всадников.

— Ну как? — спросил я, сбегая по ступеням навстречу Григорию, который как раз спешивался.

Отец выглядел усталым и злым. Борода его, обледеневшая от дыхания, торчала колом. Семён спрыгнул с коня рядом, вытирая лицо рукавом.

— Обоз нашли, — начал Семён, — Верстах в семи от большака, на старой просеке. Всё сожжено дотла. Людей… — он поморщился. — Людей порубили и бросили. Мы собрали всех и на сани погрузили. Варлааму уже сообщили, он организует службу.

Я кивнул, ожидая продолжения. Видел, что это ещё не всё.

— Лошадей увели, — сказал Григорий, отдавая поводья подбежавшему холопу. — И часть груза, видно, перегрузили на свои, что полегче. Следы уходят в лес.

Семён подошёл ближе, понизив голос.

— Я прошёл несколько вёрст вглубь по следу. Там лес густой, бурелом. И следы эти… хитрые. Расходятся по разным тропкам, петляют. То сойдутся, то разбегутся. Путают. — Он замолчал, словно решаясь говорить или нет. — И знаешь, мне показалось, что кто-то заметил меня. Не видел никого, врать не буду, но чувство такое… спину жгло. Словно смотрят. Поэтому я решил вернуться. Рисковать втемную не стал.

— Правильно сделал, — одобрил я. — Геройство дурное нам ни к чему. Если там засада, в сумерках тебя бы сняли, как куропатку.

— Надо утром туда идти, — сказал Григорий. — Нельзя это так оставлять. Окружить лес, прочесать каждый овраг.

— Большой лес там? — тут же спросил я.

— Немаленький, — ответил Семён, переминая замёрзшими ногами. — Верст пять в поперечнике, а то и больше, если с болотами считать. И овраги там глубокие, есть где спрятаться.

— Придётся всю дружину поднимать? — спросил я, глядя на отца.

Григорий пожал плечами.

— Надо, так надо, — сказал он. — Если крысу в угол не загнать, она кусаться будет.

— Значит, завтра вся дружина пусть строится, — решил я. — Григорий, это на тебе. Ещё до первых лучей солнца мы должны выстроить всех перед крепостью, конно. Кольчуги, щиты, арбалеты.

Я повернулся к Семёну.

— Семён, ты хорошо знаешь те места?

— Да, хаживал там, — кивнул он. — Овраг там есть, Волчий лог зовётся. Глубокий, с крутыми склонами. Если они там лагерем встали, то место удобное, но выход из него только один путный для лошадей. К слову, Лева тоже хорошо те края знает. Мы там часто охотились.

В голове у меня мгновенно сложился план.

— Думаю, так, — сказал я. — Лёва возьмёт полусотню. Пойдёт в обход, к дальнему краю Волчьего лога. Перекроет там выход. Так сказать, встанет заслоном, и тех, кого мы погоним, его отряд перехватит. А мы с основной силой с тобой, отец, и с Семёном пойдём вглубь леса по следам. Прямо в лоб. Нападём на них там, в их логове.

Остаток вечера я провёл в подготовке к завтрашнему утру. Алёна крутилась рядом, тревожно заглядывала в глаза, но лишних вопросов не задавала. Чувствовала, что лучше не лезть под руку, когда муж собирается бить врага.

В назначенный час меня разбудила Нува. Черная рука мягко коснулась плеча.

— Дмитрий Григорьевич, — прошептала она в темноте. — Богдан приходил. Дружина собирается.

Я сел на кровати, протирая лицо ладонями, прогоняя остатки сна.

— Спасибо, Нува. Ступай.

Одевался быстро, привычными, отточенными движениями. Стеганый поддоспешник, плотные штаны, высокие сапоги. Сверху легла кольчуга, звякнув тысячами колец. Поверх нее, зерцальный доспех. Тяжесть, в данном случае, успокаивающая. Ведь именно она давала ощущение защищенности. Правда, от арбалетного болта, пущенного в упор, не спасет, но от шальной сабли или стрелы убережет.

Умывшись ледяной водой из рукомойника, я подошел к кровати. Алёна не спала, лежала, глядя на меня широко открытыми глазами.

— Уходишь? — спросила она.

— Нужно, — я наклонился и поцеловал её в теплый лоб. — Спи. Я быстро… Даст Бог, к обеду вернемся.

Она перекрестила меня, беззвучно шевеля губами в молитве.

— Удачи тебе, Дима. Храни тебя Господь.

Я вышел во двор, где уже царила деловитая суета. Фыркали кони, звенела сбруя, слышались приглушенные команды десятников. Я проверил подпругу на Буране, приторочил к седлу арбалет и колчан с болтами. Саблю повесил на пояс.

Вскочив в седло, я выехал за ворота крепости. Дружина уже выстроилась. Я выехал вперед, оглядывая строй. Говорить длинные речи не хотелось, да и не к месту это было.

— Поехали! — бросил я, разворачивая коня. — Уберём эту погань с нашей земли!

Колонна двинулась следом. Рядом со мной ехали Семён, Григорий, Лева и Ратмир. Глава и Воислава я оставил в Курмыше с тридцатью дружинниками. Береженого Бог бережет, мало ли кто решит сунуться в крепость, пока нас нет.

Примерно через десять вёрст, когда небо на востоке начало сереть, Семён поднял руку.

— Здесь нам придётся разъединиться, — сказал он, указывая на едва заметную тропу, уходящую влево. — Там овраг.

Я кивнул.

— Хорошо. Лева, Богдан, берите сто дружинников… нет, полсотни хватит. Берите полсотни и отправляйтесь к оврагу. Перекройте выход. Если кто побежит, они ваши.

— Понял, — ответил Лева с хищным блеском в глазах.

Богдан лишь кивнул, уже разворачивая коня и подавая знаки своим людям.

Отделившаяся группа растворилась в утренних сумерках, а мы продолжили путь к лесу. Вскоре колея вывела нас на место вчерашней бойни. Сожжённые сани чернели на белом снегу.

Нам повезло, ночью снега не было, и следы читались, как открытая книга. Десятки ног и копыт, уходящие в чащу.

Мы углубились в лес. Коней оставили на дороге, а сами около пяти вёрст пробирались сквозь чащу, пока Семён не поднял руку, призывая к тишине.

Впереди, сквозь густой ельник, донесся звук. Грубый хохот, пьяные выкрики, чей-то визгливый смех.

— Гуляют, черти, — прошептал Григорий, поглаживая рукоять сабли.

Мы продвинулись ещё на пару вёрст, и звуки стали отчетливее. Ветер дул нам в лицо, принося запах дыма от костров и жареного мяса. Это играло нам на руку. Лошади не зафыркают, почуяв чужаков, да и звуки нашего приближения ветер уносил прочь.

Когда до лагеря осталось не больше ста метров, мы начали расходиться полукругом, охватывая поляну клещами. Сквозь ветки я видел их лагерь. Шалаши из лапника, несколько костров, вокруг которых валялись люди. Часовых не было, видимо, перепились или замерзли.

Я выбрал цель. Здорового мужика, который сидел на бревне и грыз кость. Подняв арбалет, я прицелился. Палец лег на спусковой рычаг.

Дождавшись пока все займут позиции, я глубоко вдохнул и нажал на спуск.

— Вжих, — тетива гулко хлопнула. Детина дернулся, выронил кость и повалился навзничь с торчащим из груди болтом.

Это послужило сигналом. Со всех сторон защелкали арбалеты.

Поляна взорвалась криками. Разбойники вскакивали, хватались за оружие, но многие были слишком пьяны или просто не успели понять, что происходит. Кто-то падал сразу, кто-то пытался бежать.

— Нападение! Бежим! — заорал кто-то истошным голосом.

В суматохе они метались, как крысы в бочке. Несколько человек попытались вскочить на коней, но в них тут же полетели болты. Одного сняли прямо в седле, другой повис на стремени, и перепуганная лошадь потащила его через кусты.

Семён работал из лука.

— Вжих — вжих, — пели стрелы, и каждый раз находили цель. Двое всадников рухнули в снег, но пятерым всё же удалось прорваться. Пригнувшись к лошадиным шеям, они рванули прочь, ломая кусты.

Как Семён и предсказывал, они выскочили на натоптанную тропу — их единственный путь к отступлению. Я проводил их взглядом и хищно улыбнулся.

— Ну, значит, и Леве достанется враг окропить кровью оружие, — сказал я, перезаряжая арбалет.

Мы вышли на поляну. Сопротивление было сломлено в считанные минуты. Тех, кто пытался огрызаться, утыкали стрелами, остальных повязали.

В центре лагеря мы нашли пленников. Взрослый бородатый мужчина, явно купец, сидел, привязанный к дереву. Рядом с ним жалась девчонка лет пятнадцати… перепуганная насмерть, но одетая, слава Богу, видимо, не успели добраться. И двое парней, избитые так, что лиц не разобрать, сплошное сине-кровавое месиво.

Бородатый, увидев меня, дернулся, пытаясь что-то сказать. Я уловил характерный акцент.

— «Ещё один литвин?» — подумал я. Видимо из каравана Куперса.

— Отец, — бросил я Григорию, кивнув на спасенных. — Проследи, чтобы о них позаботились. Накормить, обогреть, в общем, ты сам знаешь.

Григорий кивнул. Тогда как я направился к группе пленных разбойников, которых согнали в кучу и поставили на колени в снег. Вид у них был жалкий: кто в одной рубахе, кто босой. Хмель из них вылетел мгновенно.

Я прошелся перед строем, вглядываясь в лица. Отребье. Беглые холопы, тати, душегубы.

— Кто вожак? — спросил я негромко, но так, чтобы слышал каждый.

Молчание. Они жались друг к другу, отводили глаза.

Я вздохнул. Не люблю я этого, но иначе нельзя. Сделав едва заметный кивок Семёну, я отвернулся.

Семён подошел к крайнему, вихрастому парню с бегающими глазками и без замаха вогнал нож ему в бедро.

Крик разорвал лесную тишину, распугивая ворон с верхушек елей.

— Я повторяю вопрос, — так же спокойно произнёс я, глядя поверх голов пленных. — Кто вожак?

— Умер он! — выкрикнул кто-то из середины кучи. — Стрелой его… сразу!

Я медленно повернулся на голос. Говорил коренастый мужик с перебитым носом и цепким, волчьим взглядом. В его глазах не было страха, только злоба.

— Врёшь, — сказал я, подходя к нему вплотную.

Я чувствовал ложь кожей. Не бывает так, чтобы вожак сдох первым, а шавка за него отвечала. Этот мужик был не прост.

— Это ты, — утвердительно кивнул я.

Он сплюнул мне под ноги кровавую слюну.

— Ну я. И что?

— Тебя ждёт страшная смерть, — без эмоций пообещал я и выпрямился. — Всех везём в Курмыш.

Отвернувшись, я начал раздавать приказы.

— Раненых, кто не жилец, добить. Всё ценное собрать. Оружие, одежду, сапоги, всё снять. Трупы оставить здесь. Пусть зверье пирует, им тоже кушать надо.

Минут через сорок мы покинули разоренный лагерь. Обратный путь показался короче.

У дороги мы встретились с отрядом Левы и Богдана. Вид у них был довольный. За лошадьми на веревках волочились трое пленников. Руки связаны за спиной, привязаны к седлам, бегут, спотыкаются, падают в снег, их волоком тащат, пока не встанут.

К слову, мы то своих пленных на телегу погрузили…

— Как всё прошло? — спросил я, подъезжая к Леве.

— Спокойно, — усмехнулся он. — Пятеро выскочили прямо на нас. Одного я снял, второго десятник из сотни Богдана из арбалета успокоил. А эти трое… кони у них с перепугу на дыбы встали, в сугроб влетели. Мы их тёпленькими и взяли.

Лева помрачнел.

— Жалко коней только… Двоих пришлось прирезать, болтами посекли.

— Что с тушами? — тут же спросил я.

— Уже послал парней в Курмыш за санями, — отмахнулся Лева. — Не пропадать же мясу.

Я одобрительно кивнул.

— Добро. Выдвигаемся домой, — сказал я, и колонна тронулась.