Глава 3

Я ехал стремя в стремя с Григорием, мерно покачиваясь в седле. За нашими спинами змеилась длинная вереница дружинников.

Поход прошел не сказать, чтобы гладко, но результат был. Ни одного моего парня не зацепило всерьез, так, пара царапин. Тринадцать человек мы взяли теплыми, еще двадцать семь остались лежать там, в лесу, на кормежку волкам.

Григорий, до этого молчавший уже версту, вдруг повернул ко мне голову.

— И что ты намерен делать с пленными?

Я посмотрел на него, потом перевел взгляд на унылую кучку связанных людей, бредущих за санями.

— Не знаю, отец, тут всё сложно, — честно признался я.

Мыслей в голове крутилось много, но ни одна не казалась идеальной. В моем времени все было просто: суд, срок, тюрьма. Здесь же… Никакого тебе Уголовного кодекса с четкими статьями. Был, конечно, обычай, были княжеские уставные грамоты, была «Русская Правда», но трактовать их можно было так широко, что хоть тройку коней прогоняй.

Слышал я краем уха, что в том же Пскове за такое полагалась вира, денежный штраф. Но тут случай особый. Речь шла не о пьяной драке в корчме, а о разбое на большой дороге. По той же «Правде», если убийство совершено без повода, в разбое, то это «поток и разграбление». Читай… конфискация всего имущества, а самого преступника вместе с семьей — в холопы. Рабочая сила, конечно, мне нужна, но…

Холопить людей, вышедших с кистенем на дорогу, у меня не было никакого желания. По крайней мере, не всех подряд. Главарь заслуживал пеньковой веревки, тут без вариантов. С остальными сложнее. А самый главный вопрос — их семьи.

Откуда они? Из Владимира? Быть может, из приграничных сел? Или из-под самого Нижнего Новгорода?

По местным законам родственники разбойников невиновнымине считались . Более того, если я сейчас проявлю мягкотелость и наказывать родичей разбойников не стану, то здесь это сочтут за слабость. Чего больше всего боится мужик, который вышел на «большую дорогу»? Смерти? Нет. Он боится, что из-за него пострадают его родители, жена, дети…

Закон на Руси был, как бы правильно сказать, показательным, что ли. Поэтому большинство казней происходило при скоплении народа, где рассказывалось за что человек будет предан смерти.

И если этого не сделать, то скажут, что у Строганова можно грабить, а если поймают, родне ничего не будет. И что-то мне подсказывает, что тогда в мои леса потянется всякий сброд со всей округи.

Я потер переносицу, чувствуя, как мороз щиплет кожу.

— Договоримся так, — сказал я Григорию. — Разговор этот до вечера отложим. Сейчас надо добраться, разместиться, а там, на свежую голову, решим.

Григорий кивнул, соглашаясь.

Когда мы вкатились в ворота Курмыша, увидел, что на крыльце терема, кутаясь в теплую шаль, стояла Алёна и на руках она держала Анфису. Заметив меня, она расплылась в теплой улыбке.

Я спрыгнул с коня, бросив поводья подбежавшему конюху. Алёна передала девочку Нуве, которая тут же унесла малышку в дом, а сама спустилась по ступеням.

— С возвращением, муж любимый! — произнесла она, обнимая меня.

Прозвучало это так буднично, словно я вернулся с ярмарки, а не из лесу, где только что лилась кровь.

— Пойдём, я уже кушать приготовила, — прошептала она мне на ухо.

Но стоило мне переступить порог, как стало ясно, еда подождет. Алёна решительно потянула меня в спальню.

В комнате было жарко натоплено. Она толкнула меня на кровать, и я, не сопротивляясь, рухнул на мягкие перины, чувствуя, как расслабляются мышцы.

Алёна, не говоря ни слова, начала меня раздевать. Её пальцы ловко справлялись с застежками и ремнями. Сначала полетел на пол пропыленный кафтан, за ним сапоги. Когда я остался в одной рубахе, она присела рядом, провела ладонью по моей груди, заглядывая в глаза.

— Цел? — тихо спросила она, и в этом вопросе было больше беспокойства, чем во всех словах до этого.

— Цел, — выдохнул я, притягивая её к себе.

Её губы накрыли жадно мои. Это было не просто желание, это был способ выгнать из меня холод леса и напряжение боя. Она целовала меня так, будто хотела убедиться, что я действительно здесь, живой…

И рубаха полетела следом за кафтаном.

Отдохнуть долго не получилось. Дела не ждали.

Пленников отвели в поруб, в глубокую яму, накрытую решеткой, где им предстояло поразмыслить о своем поведении. Освобожденных же литвинов, купца с дочерью и двух уцелевших охранников, разместили в гостевом доме, где уже лежал их раненый товарищ Даниэлис Куперс.

Через пару часов, когда я уже переоделся в чистое и немного перекусил, я вызвал к себе Глава.

— Допросишь пленных, — коротко бросил я. — Мне нужно знать всё: откуда они, кто навел, где прятали награбленное. Если кто будет запираться или ваньку валять… — я сделал паузу. — Зови Семёна. У него язык развязывать получается лучше, чем у меня узлы на сапогах.

Сам я в подвал не пошел. Хватило мне на сегодня крови и грязи.

Уже ближе к вечеру, когда за окнами сгустились синие сумерки, ко мне пришли с докладом.

Новости оказались предсказуемыми, но от этого не менее неприятными. Все задержанные, жители трех сел к северу от Нижнего Новгорода. Неурожай, будь он неладен. Хлеба не хватило, скотину кормить нечем, вот мужики и решили промысел сменить. С сохи на кистень перешли.

— Дмитрий Григорьевич, — сказал Глав. — Купцы опознали троих. Тех, что из выживших. Говорят, лютовали они особо. Не просто грабили, а… с удовольствием кровь пускали.

— Кто именно? — спросил я.

— Двое молодых, да тот, рыжий, что с серьгой, — ответил Глав. — Купцы говорят, они раненых добивали. И смеялись при этом.

Я помолчал, глядя на пляшущий огонек свечи. Решение пришло само собой.

— Утром повесить, — сказал я ровно. — Над воротами.

Глав кивнул, не выказывая ни удивления, ни жалости.

— А с остальными как?

— Остальные пусть живут пока. Завтра к ним Майко отправим. Хотяяя, — задумался я, посмотрев в окно, — время ещё не позднее. Отправь кого-нибудь за дьяком.

И вскоре Майко сидел напротив меня.

— Задание тебе, Юрий Михайлович. Нужно составить тебе список всех участников. Кто, откуда, чьих будут. Одну грамоту отправим в Москву, в Разрядный приказ. Другую в Нижний Новгород, князю Бледному. — И усмехнувшись добавил: — Пусть знают, что мы тут не самосуд вершим, а правду блюдем. Отвечать будут по всей строгости. А у меня, Юрий Михайлович, работы черновой невпроворот. Лес валить надо, гати мостить* ( настил из брёвен или хвороста для проезда через болото или топкое место ), уголь жечь. Местные нос воротят, а этим, думаю, в самый раз будет.

Утром небо нависло над Курмышом, словно собираясь придавить нас к земле. Но откладывать неизбежное не имело смысла.

На площади перед воротами крепости собралась настороженная толпа. Люди кутались в тулупы, переминаясь с ноги на ногу, выдыхая облачка пара. Никто не смеялся, не перекрикивался. Казнь зрелище не для веселья, особенно когда вешают не чужаков-татар, а своих же, православных, пусть и сбившихся с пути.

Я стоял на крыльце избы, глядя, как из полутёмного зева поруба выводят троих. Вид у них был жалкий. Рубахи изодраны, лица серые, глаза бегают по сторонам, ища хоть каплю сочувствия, но натыкаются лишь на хмурые взгляды.

Следом за ними семенил отец Никодим. С лета храм наш разжился новыми людьми: Варлаам подсуетился и набрал из местных толковых мужиков в пономари да звонари. Вот и сейчас двое псаломщиков шли по бокам, тихо бубня молитвы, а священник торопливо крестил осуждённых, принимая их последнюю, сбивчивую исповедь.

Их подвели к телеге, стоящей под перекладиной ворот. Лошадь, запряжённая в телегу, нервно переступала копытами, кося глазом на людей. Ей тоже не нравилось происходящее.

— Помоги им, — кивнул я Богдану.

Тот махнул рукой, и дружинники подсадили связанных разбойников на шаткий дощатый настил. Петли, засаленные по всем правилам, уже свисали сверху, покачиваясь на ветру.

Я сделал шаг вперёд, окидывая взглядом собравшихся.

— Люди Курмыша! — начал я, и гул толпы стих окончательно. — Вы знаете меня. Знаете, что я не зверь и крови ради забавы не лью. Но эти трое… — я указал рукой на дрожащие фигуры на телеге. — Они выбрали свой путь. Путь волка, а не человека.

Я сделал паузу, давая словам впитаться.

— Они вышли на большую дорогу не от голода, а от злобы и жадности. Они напали на торговый караван, что шёл к нам с миром. Они убивали купцов, наших гостей. Они резали простых путников, не щадя никого. И за это плата одна.

Я посмотрел прямо в глаза главарю, тому самому, с перебитым носом. В его взгляде уже не было той дерзости, что в лесу. Только животный ужас перед смертью.

— Здесь, на моей земле, порядок будет один, — закончил я. — Кто с мечом на мирного человека выйдет, тот на верёвке и удавится.

Я отвернулся и махнул ратнику, державшему лошадь под уздцы.

— Трогай!

Кнут щёлкнул, лошадь дёрнулась вперёд. Телега с грохотом покатилась прочь.

Три тела рухнули вниз. Верёвки натянулись со страшным, сухим звуком, похожим на треск ломающейся ветки.

Двое затихли почти сразу, шеи сломались мгновенно. А вот главарю не повезло. Петля, видно, легла неудачно, или шея у него была бычья. Он захрипел, забился, дёргая связанными ногами в жутком, неестественном танце. Лицо его налилось дурной кровью, посинело, язык вывалился.

Толпа ахнула и отшатнулась. Женщины начали креститься, пряча лица в платки.

Я стоял и смотрел… не отворачиваясь. Это был мой приговор, и я обязан был видеть его исполнение до конца. Минута… другая… Он всё ещё дёргался, вращаясь на верёвке, словно жуткий маятник. Жизнь цеплялась за него с невероятным упрямством, не желая покидать грешное тело.

Наконец, последняя судорога прошла по его телу, и он обвис мешком.

— Снимайте, — бросил я Богдану, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — И увезите на кладбище. За оградой заройте. Без крестов.

День, начавшийся со смерти, требовал продолжения жизнью. Таков закон: как бы ни было паскудно на душе, а дело стоять не должно. Тем более что казна, хоть и пополнилась после недавней торговли, требовала постоянной подпитки. Пушки, станки, жалованье дружине, стройка, всё это жрало серебро с аппетитом.

Я заперся в мастерской, разложив на столе кусок пергамента и уголь. Мысли крутились вокруг того, что в этом веке ценилось порой не меньше доброй стали.

Воск.

Казалось бы, мелочь. Но поглядите вокруг, храмы растут, службы идут день и ночь, в богатых домах жгут свечи сотнями. А воск товар дефицитный и дорогой. И тут у меня вырисовывались две дорожки. Одна — протоптанная дедами, другая — хитрая, из моего времени.

Первая — бортничество. Дело знакомое, но хлопотное. Это не просто ульи в рядок поставить. Тут, почитай, целая наука. Сначала надо лезть в чащу, искать дубы или липы с дуплами, где дикая пчела обжилась. Нашёл, считай, полдела. Дальше по тонкому льду идёшь. Нужно аккуратно, чтобы рой не загубить, вырубить кусок ствола с дуплом. Тюльку эту, колоду с жильцами, надо бережно на землю спустить.

Окуришь их дымарём, они, дурные, гудят, на мёд набрасываются, а ты их в мешок и в новый дом. Улей-колоду подготовить надо, выдолбить, леток прорезать, крышку плотную приладить. И место выбрать тихое и солнечное, чтоб ни медведь не добрался, ни лихой человек.

Долго это. Пока найдёшь, пока переселишь, пока они на новом месте обживутся да мёда натаскают… Годы пройдут, прежде чем прибыль потечёт рекой. А деньги нужны сейчас.

Но был ещё и второй путь… тот, о котором местные и слыхом не слыхивали.

Свечи из сала.

Сейчас-то как делают? Макают фитиль в растопленный жир, и готово. Только вот горят такие светильники смрадно, коптят немилосердно, а воняют так, что хоть святых выноси. В приличном доме такую гадость не зажгут, только в людской или в хлеву.

Но я-то помнил другое. Своё детство в будущем. Мы с отцом на рыбалке, в старой избушке лесника. Света нет, батарейки в фонаре сели. Отец тогда достал банку тушёнки, жирную такую, настоящую.

— Смотри, Димка, — говорил он, выковыривая белые куски жира ножом. — Сейчас мы с тобой светильник делать будем.

Свинина… Кто бы мог подумать, что она станет моим стратегическим ресурсом?

Но сало требовалось везде. Мои водяные колёса, жрали смазку с аппетитом. Оси телег, лафеты пушек, даже кожаная сбруя, всё требовало жира. А тут ещё и идея со свечами… В общем, сало утекало сквозь пальцы быстрее, чем вода через прохудившуюся плотину.

Почесав затылок и прикинув дебет с кредитом, я понял, что моих хрюкающих запасов катастрофически не хватает. Вернее, они так скоро закончатся.

Я вызвал Ратмира и Воислава.

— В общем так, — начал я, добавив немного пафоса в голос, — у нас новая задача. Поедете в Нижний и во Владимир. Задача простая, скупить всё, что хрюкает и имеет пятачок. Мясо, конечно, хорошо, но мне нужно сало. Много сала. Живых поросят берите, свиноматок.

Воислав озадаченно почесал бороду.

— Дмитрий Григорьевич, так это ж… свиньи. Визгу будет на всю округу.

— А ты как хотел? Война требует жертв, а производство — смазки. Берите телеги, десяток воинов для охраны, деньги всё-таки везёте, да и товар живой нынче в цене.

Отправив «свиной спецназ» в путь, я переключился на дела более… ароматные, в хорошем смысле слова.

Просто, раскинув мозгами, я подумал, что воск — это конечно хорошо, но и мёд тоже деньги мог приносить, и не малые.

Когда я возвращался из Москвы, то перевёз Митрия вместе с семьёй под Курмыш. Сам Митрий обучался воинскому делу, тогда как его отец, работал у меня плотником. Звали его Степан, и именно с ним я провёл следующие два дня.

— Степан, не дави ты так на пилу, — наставлял я мужика. — Она сама идти должна, ты только направляй.

Степан, высунув от усердия кончик языка, старательно пилил доску. У нас был неплохой инструмент, пилы с нормальной разводкой зубьев, молотки с удобными рукоятями. Для местного люда это было в диковинку, а работа спорилась.

Мы собирали рамочные ульи. Не борти в лесу долбить, а нормальные, съёмные домики для пчёл. Степан поначалу скептически хмыкал, глядя на мои чертежи, но когда мы собрали первый короб всего за два дня, проникся.

— Гладко выходит, — одобрил он, проводя ладонью по свежеотесанной доске. — И тепло им там будет.

Я оставил Степана на зиму главным по «пчелиным квартирам». Задача была настрогать их как можно больше к весне.

Как раз под это дело я выловил нашего бортника из прошлогодних переселенцев. Мужик он был лесной, нелюдимый, но я знал, что мёд он уже добывает.

И на мой вопрос честно ответил.

— Семь роев нашёл, господин, — поклонился он, сняв шапку.

— Добро, — кивнул я. — Слушай меня внимательно. По весне будем их переселять в новые дома.

Я начал объяснять ему технологию, от которой у мужика глаза на лоб полезли.

— Лучшее время — начало лета или самый конец весны. Тепло должно быть, но не жарко, чтоб пчела не одурела. День выбирай тихий, безветренный, ближе к полудню, когда рабочая пчела в поле.

Бортник кивал, запоминая.

— Дымарём их успокоишь, — продолжал я. — Потом, самое главное, режь соты аккуратно. Не повреди расплод. И смотри в оба, матку не придави! Без царицы семья погибнет. Переносишь всё в новый улей, летки оставляешь открытыми. И наблюдай. Если гудят тревожно, значит голодно им… мёда дай. Понял?

— Вроде, понял, — ответил он, почесав затылок. — А где дома эти посмотреть можно?

Объяснив ему, где искать Степана, я понадеялся, что мне не придётся самому лезть в лес и все показывать и контролировать. Поэтому, чтобы не задушить инициативу у этих двоих, я направился заниматься идеей с салом.

Сальные свечи — это, конечно, выход, но мне хотелось качества. Чтобы не коптило, не воняло палёной шкурой и горело ровно.

Я решил начать с малого. Взял полпуда свиного нутряного жира, самое чистое, что было. Нува и несколько дворовых девок помогли мне с самой грязной работой.

— Тщательнее выбирайте, — говорил я, перебирая склизкие куски, наравне с ними. — Никаких плёнок, никакого мяса, ни капли крови остаться не должно. Иначе вонять будет.

Мы резали сало мелкими кубиками и топили. Медленно, на крошечном огне, чтобы не пригорело. Это была мука: часами стоять над чаном, снимая пену, процеживать через тряпицу, снова топить…

— Дмитрий Григорьевич, зачем нам эта мука? — вздыхала Нува, утирая пот со лба. — Лучина же есть.

— Лучина для избы, Нува. А я хочу свет, как во дворце.

Когда жир стал прозрачным, как слеза, я добавил в него «секретные ингредиенты». Сушёная полынь и можжевельник. Они должны были убить животный дух. А для твёрдости я выпросил у Варлаама, скрепя сердце посулив ему долю, немного настоящего пчелиного воска.

Залил в формы ждал, как ребенок подарка.

И что?

И ничего хорошего.

Свечи получились… ну, свечами это назвать было сложно. Они были мягкие, как масло на солнцепеке. Стоило зажечь — фитиль тонул в луже жира, пламя металось, коптило, а запах… Пахло не можжевельником, а жареной свининой с привкусом старой тряпки.

Первый блин комом. Второй… тоже. Третий, четвертый… Я менял пропорции. Больше воска? Дорого. Меньше жира? Хрупкие. Больше трав? Фитиль забивается.

На шестой раз я сидел в мастерской, глядя на очередную оплывшую, чадящую пародию на свечу, и чувствовал себя полным идиотом. Столько знаний, столько планов и всё разбивается о свиной жир.

В мастерскую заглянул Фёдор, мой ученик-лекарь. Парень толковый, наблюдательный. Он потянул носом воздух и поморщился.

— Опять жареным тянет, Дмитрий Григорьевич? — спросил он.

— Не тянет, а смердит, Федя. Смердит моим поражением.

Фёдор подошел ближе, взял в руки погасший огарок. Покрутил, понюхал. Потом сковырнул ногтем нагар с фитиля.

— А воск-то хороший вышел, — задумчиво сказал он. — Не пахнет почти. Травы перебили дух.

— Да какой там хороший! — махнул я рукой. — Чадит же, как паровоз… тьфу, как печь сырая.

— Так это не сало чадит, — вдруг выдал Фёдор. — Это фитиль.

Я поднял на него глаза.

— Поясни.

— Ну, смотри, — он разлохматил кончик льняной веревки, служившей фитилем. — Лён сырой, тлеет он, а не горит. Сало плавится быстрее, чем он сгорает. Вот и копоть.

Меня словно молнией ударило. Господи, какой же я олух! Химия! Простейшая химия, которую я забыл за всеми этими глобальными планами.

Соль!

— Федя, ты гений! — я вскочил так резко, что табурет отлетел в угол. — Соль! Им нужна соль!

Фёдор отшатнулся, не понимая моей бурной радости.

— Какая соль, Дмитрий Григорьевич? В суп?

— В фитиль! Лён надо вымочить в соли!

Мы тут же затеяли новый эксперимент. Навели крепкий, до горечи, солевой раствор. Замочили в нём мотки льняного шнура. Оставили на несколько часов, потом сушили у печи, пока нить не стала жесткой, хрусткой от въевшейся в волокна соли.

Залили новую партию.

Когда свечи застыли, я с трепетом поднес лучину к фитилю.

Огонек занялся не сразу, неохотно, но потом… Потом он выпрямился, налился ровным, желтым, теплым светом. Не было черных клубов дыма. Не было потрескивания. Соль заставляла фитиль сгорать равномерно, без остатка, не давая ему тлеть и коптить.

Мастерскую наполнил мягкий свет, а в воздухе витал едва уловимый аромат степной полыни и хвои, без малейшего намека на свинарник.

— Горит… — прошептал Фёдор, глядя на огонек завороженно. — Чисто горит!

Я откинулся на спинку стула и довольно выдохнул.

— Горит, Федя. Ещё как горит.

Теперь надо было подумать над тем, кому поручить это дело. Производство воска было простым и его повторить, зная как, было проще простого.

И немного подумав, я решил попробовать поговорить с Глафирой. Жена Григория умела держать язык за зубами.

— «Так что можно попробовать доверить ей это дело, — подумал я. — Заодно, может, скажет кого ещё можно позвать для этой работы».