Глава 4

В кузнице Артёма царил привычный полумрак, разрываемый лишь багровыми отсветами горна да искрами.

— Дзынь! Дзынь! — монотонный звук ударов успокаивал, выбивая из головы лишние мысли.

Сегодня я работал без Артёма. Мастер был занят на литейном дворе, прилаживал что-то у Доброслава, но что именно, я не стал вдаваться в подробности.

Мне нужно было закончить подарок для Ярослава.

На мехах стоял Егор. Он молча качал рычаг, раздувая угли, и старался не встречаться со мной взглядом. Наши отношения не заладились с самого начала. Ревность — чувство паскудное, особенно когда объект твоего воздыхания сохнет по-другому. Но время лечит, а работа — ещё лучше. Егор был не дурак. Он видел, что я не давал Олене пустых надежд, да и Артём, видимо, вправил мозги своему подмастерью.

Теперь мы просто работали. И надо отдать должное, помощник он был толковый.

Я в последний раз прошелся молотом по клинку, выправляя едва заметный изгиб у острия. Металл послушно пел под ударами.

— Масло! — коротко бросил я.

Егор тут же подвинул кадку с льняным маслом ближе.

Раскаленная полоса стали с шипением, похожим на вздох рассерженной змеи, ушла в темную жижу. Густой белый дым рванул к закопченному потолку. Я держал клинок клещами, чувствуя, как бурлит масло, передавая вибрацию в руку.

Когда шипение стихло, я вытащил заготовку. Черная, маслянистая и невзрачная. Но я знал, что скрывается под этой коркой. Стоит только пройтись абразивом, протравить, и проступит тот самый хищный узор.

— Готово, — выдохнул я, отирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Осталось только рукоять приделать, заточить, да в ножны одеть. Но это уже завтра.

Я посмотрел на Егора. Тот отпустил рычаг мехов и вытер руки ветошью.

— Можно заканчивать на сегодня, — сказал я. — Гаси горн.

— Хорошо, господин, — отозвался он.

Егор принялся собирать инструменты, раскладывая клещи и молотки по местам. В каждом движении чувствовалась привычка и уважение к порядку. Что уж говорить, Артём его хорошо выдрессировал.

Я уже накинул кафтан и взялся за дверную скобу, когда за спиной раздался его нерешительный голос:

— Дмитрий Григорьевич…

Я обернулся. Егор смотрел в пол.

— Чего тебе?

— А могу я… — он запнулся, набрал в грудь воздуха и выпалил. — Могу я тоже попробовать выковать саблю из этой стали? По твоему способу?

Я удивленно приподнял бровь. Просьба была неожиданной.

— А зачем тебе? — спросил я. — Дело это непростое, да и металл переводить попусту жалко.

Егор поднял глаза.

— Заработать хочу, — твердо ответил он. — Дядька Артём меня в деньгах не обижает, грех жаловаться. С тех пор, как на тебя работать стали, мы сытно живем. Но… хотелось бы холопов набрать.

— Чего? — я даже поперхнулся воздухом. — Холопов?

— Ну да, — кивнул он совершенно серьезно. — Матери в поле помогать. Тяжко ей одной, спина болит. А сестрёнка еще малая. Вот я и подумал… купить семью какую, пусть хозяйство ведут, а я бы в кузне больше времени проводил.

Я не сдержался и театрально всплеснул руками.

— Вот оно как! До чего же у меня крестьяне стали хорошо жить, что уже сами себе холопов набирают! Скоро, глядишь, и дружину свою заведете, а, Егор?

Парень смутился, покраснел, но взгляда не отвел.

— Не дружину, Дмитрий Григорьевич. Просто помощь нужна.

Я вышел на улицу, в прохладные сумерки. Егор вышел следом. Я присел на широкую лавку у стены кузницы и похлопал рядом с собой.

— Садись.

Он осторожно примостился на край.

— Скажи мне, Егор, только честно, — я посмотрел на него внимательно. — А чего ты в жизни хочешь? Вообще?

Вопрос был не праздный. Мне нужно было понять, что за человек передо мной. Одно дело обиженный влюбленный мальчишка, которым он был совсем недавно. И другое, мужик, который планирует хозяйство и наемную силу. Люди меняются, особенно когда у них появляется цель.

— Чего хочу?.. — переспросил он задумчиво. — Хочу, чтобы семья моя нужды не знала. Чтобы мать больше не надрывалась. Чтобы у сестрёнки приданое хорошее было. Семью хочу… свою.

Он вдруг резко замолчал, словно сболтнул лишнего.

И мне показалось, что он что-то недоговаривает. За хороший клинок из узорчатой стали можно выручить столько, что хватит не на одну семью холопов, а на полдеревни. Тут явно был другой интерес.

— Так зачем тебе деньги на самом деле? — я чуть наклонился к нему. — Не темни. Я же вижу.

Егор вздохнул, поняв, что врать бесполезно.

— Жениться хочу, — нехотя ответил он.

— О как! — снова удивился я, но уже по-другому. Сердце кольнула неприятная догадка. — И на ком, если не секрет?

Неужели он все еще про Олену? Может, у них там что-то сладилось, пока я своими делами занимался? Я ведь её, почитай, недели три не видел.

— Не знаю, знаешь ли ты её, господин, — ответил Егор, и я мысленно выдохнул. — Она дочка скотника. Того, что по зиме переехал под Курмыш. Помнишь? У них ещё стадо самое большое.

Я кивнул. Помнил я этого мужика. Дочь, правда… по этим временам порченной считалась. Всё-таки переехала та семья не от праздной жизни, а от обиды лютой. Но, видимо, Егор об этом не знал, или знал, но его это не волновало. И я не собирался лезть в это.

— Понятно, — протянул я. — Ну, дело это хорошее.

Я немного подумал, взвешивая все «за» и «против». Если парень хочет расти, если у него есть стимул, глупо бить его по рукам. Мастерство растет только в работе.

— Материалы знаешь где брать? — деловито спросил я.

— Знаю, — кивнул Егор.

— За них расплатишься с того, что выручишь за клинок. Уголь, железо, флюс — всё денег стоит. Считай это моим вкладом в твое дело. А покупатель уже есть?

Егор мотнул головой.

— Пока нет. Но я надеялся… может, дядька Артём поможет? Или Доброслав?

— Слушай мой сказ, — я поднялся, отряхивая колени. — Когда сделаешь клинок, принеси его мне. Покажи, что вышло. Если работа будет добрая, я его у тебя куплю. Или найду купца, который цену даст честную. А вот если запорешь заготовку, если клинок выйдет кривой или с трещиной, это будет твоя беда. И долг за материалы на тебе повиснет. Рискнешь?

Глаза Егора загорелись.

— Спасибо, господин! Рискну! Не подведу! — он вскочил и отвесил мне поясной поклон.

— Иди уже, жених, — усмехнулся я. — Кузню только запри.

Егор метнулся обратно в помещение, гремя инструментами с удвоенной энергией, а я направился к коновязи, где переминался с ноги на ногу Буран.

Вскочив в седло, я пустил коня шагом.

За моей спиной осталась кузница, а чуть поодаль темнели силуэты новых мастерских. Там, в длинном бревенчатом сарае, сейчас остывали отлитые болванки для артиллерийских орудий.

«Рыси».

Я невольно скривился. Красивое название… вот только пока что эти кошки рождались в муках.

С тех пор, как мы отказались от литья с готовым каналом, качество металла выросло в разы. Монолитная отливка, никаких тебе каверн, никакой пористости. Мечта!

Но вот сверление…

Мы вышли на новый уровень — это факт. Пять готовых стволов уже стояли на лафетах, смазанные салом и укрытые рогожей. Пять орудий, которые не разорвет при первом же выстреле.

Но, черт возьми, какой ценой они нам дались!

Свёрла. Это слово стало моим ночным кошмаром.

Первое сверло, которое мы ковали всем миром, с честью прошло один ствол, а на втором крякнуло. Лопнуло, оставив обломок глубоко в канале. Пока выковыривали, пока перековывали, ушло время. Сделали второе, довели ту пушку до ума. Начали третью, и снова хрусть!

Процесс встал.

Сейчас работа снова замерла. Кузнецы колдовали над очередным «буравом», пытаясь закалить его так, чтобы он был твердым, но не хрупким. Балансировали на грани возможного.

Теоретически, даже с этими простоями, сверление шло быстрее, чем возня с глиняными стержнями и бесконечная отбраковка неудачных отливок. Но мне этого было мало.

Я ехал по вечерней улице, отвечая на поклоны встречных, но мысли мои были далеко. Они крутились вокруг одного и того же проклятого вопроса.

Сталь.

— «Как же мне не хватает стали… настоящей», — ловил я себя на мысли, ведь без неё мы так и будем топтаться на месте, ломая свёрла и теряя драгоценное время.

Вернувшись домой, я на пороге нос к носу столкнулся с Инес. Она, видимо, только выходила, накидывая на плечи шерстяной платок. Увидев меня, она тут же подобралась и склонила голову в почтительном поклоне.

— Здравствуй, господин.

Я хмыкнул, останавливаясь и разглядывая её. Настроение было на удивление бодрым, несмотря на усталость в мышцах после работы молотом.

— Привет, Инес, — я улыбнулся уголком рта. — Что за церемонии? Мы ведь прежде без чинов обходились.

Она подняла глаза, в которых плясали смешинки, но ответила сдержанно.

— Положение обязывает, Дмитрий Григорьевич.

Не дав ей развить тему субординации, я сразу взял быка за рога, кивнув на дверь горницы.

— К Нуве ходила?

— Да, — коротко ответила Инес, поправляя выбившуюся прядь тёмных волос. Но я-то понимал, что она кокетничает, вот только мне было пофиг.

— И как она?

— Думаю, на этой неделе родит, — сказала она уверенно. — Живот опустился, дышать ей легче стало, да и предвестники уже есть. — Она сделала паузу, заметив, как я киваю в такт её словам. — Ты тоже так думаешь?

— Да, — подтвердил я. — Ещё немного и детского крика в моём доме станет в разы больше. Сначала Анфиса, теперь вот… — кивнул я в сторону двери.

Инес помедлила секунду, словно взвешивая слова, а потом спросила прямо.

— Могу я спросить, кто будет принимать роды?

Я удивлённо приподнял бровь.

— Как кто? Ты, — ответил я так, будто это было само собой разумеющимся. Инес пристально посмотрела на меня, пытаясь найти в моих словах подвох или насмешку.

— Ты мне её доверяешь? — спросила она.

— А почему нет? — я пожал плечами. — Ты уже у троих баб в Курмыше приняла роды. И все трое бегают, детей нянчат. Разве здесь не справишься?

— Справлюсь, — как‑то неуверенно, с лёгкой дрожью в голосе ответила Инес.

— Ну вот и всё, — подытожил я. — Готовься и будь начеку. Инструмент проверь, тряпки чистые подготовь, ну, ты сама всё знаешь лучше меня. Если куда‑то вдруг соберёшься… — я осёкся, вспомнив, что хотел ей сказать. — Кстати, пока не забыл. — Я сделал паузу, наблюдая за её реакцией. — Я приказал холопам начинать лес заготавливать.

Инес непонимающе хлопнула ресницами.

— Лес? Зачем?

— Для твоего дома, — буднично пояснил я. — Ты же сама просила. Участок я уже присмотрел в черте стен, как я и обещал. Дом будет одноэтажный, крепкий, печь поставим по-белому, с трубой кирпичной. Не дворец, конечно, но свой угол, тёплый и надёжный.

Лицо Инес вытянулось. Она смотрела на меня, приоткрыв рот, и, кажется, потеряла дар речи. По местным меркам это был поистине царский подарок. Своя крыша над головой давала ей статус, независимость, опору под ногами.

Я в уме прикидывал, что мне это, по сути, ничего не стоит. Земля моя, лес мой, рабочая сила (холопы), считай, бесплатная. Да и привык я к Инес, и хотелось по-дружески помочь ей. И глядишь, сложится у неё судьба.

— Спасибо… — наконец выдохнула она и поклонилась, на этот раз глубоко и искренне, прижимая руку к груди. — Спасибо, Дмитрий Григорьевич. Я… я не знаю, что сказать.

— Работой отдашь, — усмехнулся я. — Иди с Богом.

Она ещё раз кивнула и пошла в сторону ворот.

В горнице пахло свежим хлебом. Тепло печи обволакивало, прогоняя уличную сырость. За столом сидели Нува и Алёна, о чём-то тихо переговариваясь. Нува, увидев меня, попыталась, кряхтя, подняться, опираясь руками о столешницу. Живот у неё был огромный, словно она арбуз проглотила целиком.

Я махнул рукой, останавливая её героические попытки соблюсти этикет.

— Сиди, сиди, не прыгай. А то ещё родишь не сегодня, а прямо сейчас. Мне тут суеты и так хватает.

Нува облегчённо выдохнула, улыбнулась своей широкой, белозубой улыбкой и осталась на лавке. Алёна же вскочила и тут же принялась накрывать на стол.

— Умылся бы сначала, а потом уже за стол мостился! — ворчливо, но беззлобно сказала она, расставляя миски. — Весь в саже, смотреть страшно.

Я провёл ладонью по лицу, чувствуя шершавую угольную пыль на щеках.

— Хоть чего-нибудь в рот закину, а потом мыться, — устало отмахнулся я, падая на лавку напротив Нувы. — С утра маковой росинки во рту не было. Дай мне просто посидеть, выдохнуть минуту.

Алёна покачала головой, но улыбка выдавала её с головой. Она подошла, провела ладонью по моим спутанным, грязным волосам, взъерошила их ещё больше и тут же вытерла руку о висевшее на плече полотенце.

— Фу, чумазый какой всё‑таки! Прямо кузнец, а не боярин. — В её голосе звучала нежность. — Как день прошёл?

— Почти закончил саблю, — ответил я, отламывая горбушку хлеба и вдыхая его аромат. — Ещё немного и всё. Закалка прошла отлично, узор вышел на загляденье. Думаю, дня два на шлифовку да сборку рукояти и подарок готов. — И тут же спросил. — А ты отобрала украшения для принцессы византийской?

— Да, — кивнула Алёна, ставя передо мной крынку с холодным молоком. — Перебрала всё, что ты привёз. Выбрала самое достойное. Серьги с рубинами и ожерелье то, витое. Как пообедаешь, покажу. Сам посмотришь, не стыдно ли такое дарить.

— Алён, я думаю, ты лучше в украшениях разберёшься, — сказал я, но по взгляду понял, что ответственность за её выбор будет лежать на мне. И про себя усмехнулся хитрой женской логике. — А где Анфиса? Не слышно её что-то.

— Спит, — ответила Алёна, присаживаясь рядом. — Набегалась за день, умаялась.

Я быстро перекусил, чувствуя, как силы возвращаются. Голод отступил, и тело потребовало чистоты. Поднявшись, я вышел во двор, к колодцу. Ледяная вода обожгла кожу, смывая пот и копоть. Растёршись докрасна жёстким полотенцем, я вернулся в дом, чувствуя себя заново родившимся.

Сев обратно за стол, я обвёл взглядом своих женщин.

— Как дела в целом? Тихо у вас тут было?

Алёна переглянулась с Нувой, и в их глазах мелькнуло что-то заговорщицкое.

— Тихо-то тихо, — протянула жена. — Но у нас для тебя сюрприз есть.

Она встала, подошла к сундуку в углу, порылась там и, вернувшись, выставила передо мной на стол несколько предметов.

Сначала я не понял, что это. В полумраке избы они казались просто тёмными, гладкими фигурками.

— Свечи? — удивился я.

Это было не просто литьё в грубые формы, которое мы пробовали делать. Это было искусство.

Передо мной стояла свеча в форме нераскрывшегося бутона розы, лепестки были вылеплены так тонко, что казались живыми. Рядом застыла в прыжке миниатюрная лошадка с развевающейся гривой — фитиль торчал у неё из холки. А третья фигурка изображала медведя, смешно обхватившего лапами бочонок, из которого и торчал кончик фитиля.

Воск был тёмным, неочищенным, но от этого фигурки выглядели даже благороднее, словно вырезанные из морёного дуба или тёмного янтаря.

Я взял в руки медведя. Тёплый, приятный на ощупь. Работа была тонкая, с вниманием к деталям — шерсть проработана штрихами, морда выразительная.

В моей голове, привыкшей всё переводить в цифры и прибыль, тут же щёлкнул калькулятор.

— Если добавить красок… — пробормотал я, вертя медведя в руках. — Красителей, осветлить воск… Цена на такое взлетит не вдвое, а втрое. Это же не просто источник света, это украшение стола! Подарок!

Я поднял глаза на жену.

— Кто это придумал? Чья работа?

Алёна улыбнулась широко и гордо.

— Это Олена придумала. Она и мать, Варвара, работают вместе с Глафирой, вот… лепят. Олена формы вырезает из дерева, Варвара воск топит.

— Олена? — переспросил я. — Так вот почему твоей подруги теперь у нас не встретишь, — догадался я. — А я уж подумал, что она жениха себе сыскала.

— Увы, нет, — покачала головой Алёна. И, взяв лошадку, продолжила. — Глафира, немного подумав, решила, что больше всего может доверять именно им. Ты же, насколько я поняла, хотел, чтобы твой секрет по созданию воска оставался таковым?

Я кивнул.

— Так тебе нравится? — тут же спросила Алёна, заглядывая мне в глаза.

— Конечно, нравится! — искренне воскликнул я. — Вы даже не представляете, как мне это нравится. Это просто…

Я осёкся, подбирая слова.

— Это золотая жила, Алёна. Вот что значит женский взгляд. Сам бы я до такого не додумался, всё бы столбики лил простые. А тут… товар штучный.

Мысль моя понеслась дальше, обгоняя слова.

— Слушай, — я подался вперёд, — а ведь можно ещё делать свечки в форме ангелов… Маленьких таких, с крылышками. Или голубей. Это же… — я замолчал, прикидывая риски. — Так, стоп. Тут надо посоветоваться с Варлаамом.

Алёна нахмурилась.

— Зачем с Варлаамом?

— А затем, — начал пояснять я. — С одной стороны, красивые свечи. А с другой, скажут ещё, что грех лик ангелов огню предавать, плавить святые образы. Ересью объявят, проблем не оберёшься. Но если сделать всё с умом… Если договориться, чтобы церковь эти свечи брала для праздников, для богатых прихожан…

Я потёр подбородок, уже видя, как загружаю телеги не только чугуном, но и ящиками с узорчатыми свечами.

— Передай Олене, Варваре и Глафире, что я… что я очень доволен. И придумаю, как их наградить.

Алёна просияла, словно похвалили её саму, и положила руку мне на плечо.

— Передам, Дима. Обязательно передам.

* * *

Наступил Юрьев день. Дороги, прихваченные первым серьезным морозцем, запели под полозьями сотен саней. Люди снимались с насиженных мест, грузили скарб, детей, стариков и ехали искать лучшей доли.

И в этом году, как и в прошлом, многие телеги повернули оглобли в сторону Курмыша. Слух о «добром боярине Строганове» продолжал работать.

Как и в прошлом году, я выставил кордоны верстах в пяти от слободы. Принимать всех подряд я не мог. Курмыш не резиновый, а мои запасы зерна и серебра не бездонные.

Нам нужны были мастера. Гончары, чтобы лепить посуду и, в перспективе, формы для литья. Кожевники, чтобы обувать растущее войско. Кузнецы… ох, кузнецы нужны были, как воздух.

Конечно, я обрадовался, когда на заставу вышла семья бортников. Этих я чуть ли не с распростертыми объятиями принял. Мои строящиеся ульи ждали хозяев, а идея с восковой мастерской требовала сырья.

Тут вот какая подоплёка была. Я боялся конкуренции, поэтому для всех должно выглядеть так, будто я наладил производство меда. Тогда как воск буду получать из сала… И буду привлекать ценой купцов.

Но вернёмся к Юрьеву дню.

Были и те, кто приходил с пустыми руками.

— Возьми, боярин, — кланялся в ноги мужичонка, за спиной которого жались пятеро сопливых ребятишек и изможденная баба. — Нету сил больше. В закладные пойду. В холопы запиши, только не гони. С голоду пухнем.

Я смотрел на детей и сердце сжималось. Закладные холопы — это, по сути, рабство за долги или за еду. Но отказать… значило обречь их на смерть в зимнем лесу.

— Пиши, — повернулся я к Майко. — В дальнюю слободу их. Паек выдать. Весной посмотрим на что годен.

За неделю через наши кордоны прошли сотни людей. Население Курмыша росло, как на дрожжах. Это радовало, всё-таки рабочая сила росла. И ещё мне нужно было отобрать шестьдесят мужиков, коих буду учить обращению с «рысями».

Но одновременно и пугало: всех надо кормить, всех надо держать в узде.

Наконец-то настал день родов.

И все произошло точно в срок. Инесс, взявшая на себя роль главной повитухи, командовала в бане, куда отвели роженицу. Я заглянул пару раз, чисто для контроля: проверить не нужно ли мое вмешательство.

Не понадобилось. Нува была сильной и здоровой женщиной, справилась сама, под чутким руководством кастилианки. Даже шить не пришлось, что меня несказанно обрадовало… Честно, женский визг и вид крови в интимных местах я терпел только по крайней необходимости.

— Мальчик! — торжественно объявила Инесс, вынося сверток в предбанник.

Я развернул пеленки. На меня смотрел сморщенный, красновато-смуглый человечек. Не черный, как мать, но и не белый. Метис. Глаза пока мутные, но черты лица… что-то неуловимо знакомое проступало в этом крошечном личике. Точно, порода Бледных.

Изначально малыша хотели назвать Богданом… Богом данным. Но после родов Нува сказала, что назовёт Юрием. Я в это дело не лез, по мне, так имя Юрий было лучше, чем Богдан.

И началось.

Юрий оказался парнем с характером. Днем он спал, набираясь сил, а вот ночью… Ночью он давал концерты. И орал он так, что, казалось, бревна в срубе вибрируют.

Но это были приятные хлопоты.

— Давай сюда, — говорил я, забирая орущий сверток у полусонной матери. — Иди спи.

Я ходил с ним по горнице из угла в угол, меряя шагами половицы. Качал, что-то мурлыкал под нос: от колыбельных из моего детства до мотивов «Арии», которые почему-то успокаивали мелкого лучше всего.

— «Я свободен, словно птица в небесах…» — напевал я себе под нос, глядя в маленькое смуглое лицо.

Юрий замолкал, таращил на меня глаза и пускал пузыри.

В одну из таких ночей, когда мелкий наконец угомонился и засопел у меня на плече, ко мне подошла Алёна. Она была в одной ночной сорочке, с распущенными волосами, теплая и сонная.

— Тебе идет, — шепнула она, прижимаясь щекой к моей руке. — Ты будешь хорошим отцом.

Я осторожно переложил Юрия в люльку.

— Я уже отец, — напомнил я, кивнув в сторону комнаты, где спала Анфиса.

— Я знаю, — Алёна обняла меня за талию. — Но я хочу… наших. Общих. Понимаешь?

Я посмотрел на неё. В свете лучины её глаза блестели. В них было столько любви и надежды, что у меня перехватило дыхание.

— Понимаю, — ответил я, гладя её по волосам. — И я хочу, очень хочу.

— Так давай? — она лукаво улыбнулась. — Прямо сейчас? — и с недовольством добавила. — Почему ты постоянно меня бережёшь? (имеется в виду, при окончании выходишь).

— Сейчас Юрий проснется, если мы начнем шуметь, — усмехнулся я. — Давай так. Вернемся со свадьбы Ярослава, разгребем дела, и займемся этим вопросом… углубленно. Со всей, так сказать, ответственностью и прилежанием.

Алёна рассмеялась и с жаром поцеловала меня, обещая, что это «прилежание» мне понравится.

Сборы в Нижний Новгород напоминали массовый переезд нескольких десятков людей одновременно.

Я планировал взять с собой два десятка дружинников, времена неспокойные, да и статус воеводы обязывал являться с приличной свитой.

— Дима, — начала Алёна за ужином, когда мы обсуждали поездку. — Я тут подумала… Надо бы взять с собой Олену.

— Зачем? — удивился я. — Ей-то там что делать?

— Ну как же, — Алёна принялась загибать пальцы. — Во-первых, она никогда не была в большом городе. Ей развеяться надо. Во-вторых, она мне поможет с нарядами и сборы облегчит. Нува же со мной не поедет.

— А в-третьих? — прищурился я.

— А в-третьих… — Алёна замялась. — Свеча для невесты. Мы же сделали фигурку принцессы Софьи, но лица-то не видели. А Олена мастерица. Если она увидит принцессу живьем, она быстро личико поправит, сделает как живое. Представляешь, какой подарок будет?

Аргумент был железный. Свечи, которые мы везли в качестве одного из даров, были нашим секретным планом. Если на современный язык переводить — маркетинговый ход! К слову, фигурка Ярослава вышла загляденье, хоть сейчас на икону (прости Господи). А вот с Софьей вышла заминка — слепили только женскую фигурку без лица.

— Ладно, — сдался я. — Пусть едет.

— И Инес, — тут же добавила жена.

— А её-то зачем? — простонал я.

— Ну, Дима! — Алёна уперла руки в боки. — Олена одна стесняться будет. А с Инес ей веселее. Да и мало ли… в дороге всякое бывает, лекарь под рукой не помешает.

— Так я же лекарь! — возмутился я, но мои слова прошли мимо её ушей.

— И потом, — продолжала Алёна. — Инес ведь, почитай, дворянка европейская, языки знает. Вдруг с принцессой поговорить доведется?

Я махнул рукой, даже не представляя, как это будет выглядеть, но спорить с Алёной себе дороже.

После того, что она простила меня, и приняла Анфису в своём доме, я мог… вернее должен в чём-то уступать.

— Бери кого хочешь. Только чтобы в санях не ныли, что холодно.

Мы грузили подарки. Саблю для Ярослава я завернул в дорогую парчу. Клинок вышел знатный: темная, струящаяся сталь, рукоять из мореного дуба с серебряной насечкой. Думаю, такой было бы не стыдно и Великому князю подарить.

Ящики со свечами укладывали особенно бережно, перекладывая соломой и войлоком. Это было наше будущее, наша заявка на рынок роскоши.

— Ну, с Богом! — скомандовал я, когда все уселись. И обоз тронулся. Скрипнули полозья, фыркнули кони, и Курмыш остался позади.

Дорога до Нижнего Новгорода занимала двое суток при хорошей погоде. А погода стояла отменная. Снег искрился под солнцем так, что глазам было больно.

Я ехал верхом, рядом с Левой. И то, что я видел, мне не нравилось.

Вдоль дороги, то там, то здесь, цепочками тянулись следы.

— Волки, — коротко бросил Лева, сплевывая в снег. — Много их нынче.

Я кивнул.

— Стаи сбиваются. Голодно в лесу.

— Не к добру это, — нахмурился мой друг. — Если на одинокого путника наткнутся — костей не соберут.

— Вернемся — устроим облаву, — пообещал я. — Не хватало еще, чтобы они скот начали резать или, не дай Бог, детей таскать.

Но слава Богу наш путь вышел без приключений.

К вечеру второго дня на горизонте показались стены Нижнего Новгорода.

Нас ждали.

Ворота распахнулись при нашем приближении, и мы быстро доехали до княжеского двора под приветственные крики.

Андрей Федорович сбежал по ступеням крыльца, раскинув руки, словно мы были его самыми дорогими родственниками, которых он не видел сто лет.

Честно говоря, у меня камень с души упал. После той нашей ссоры в Москве, я опасался холодного приема. Думал, будет держать камень за пазухой. Но нет. Политика политикой, а родня родней. Или же он просто умел хорошо играть…

— Зять! — рявкнул он, стискивая меня в объятиях так, что ребра затрещали. — Рад видеть, тебя!

Потом он переключился на Алёну.

— Доченька! Красавица моя! — он расцеловал ее в обе щеки, оглядел с ног до головы. — Расцвела! Видать, хорошо муж кормит!

Я хмыкнул, своеобразному комплименту.

— Пожалуйте в терем! — приглашал князь. — Бани уже топятся, столы ломятся! Сегодня гуляем! Невеста послезавтра прибудет, а пока наш праздник!

Я шел следом, чувствуя, как отпускает дорожное напряжение.

Но была у меня одна новость, которую я должен был сообщить князю. Я поймал момент, когда мы остались в сенях одни, пока женщины раздевались.

— Андрей Федорович, — тихо сказал я. — Есть разговор.

— Выкладывай, — сказал он, наливая в кружку медовухи.

— Ты стал дедом, — ответил я. Князь замер. Улыбка медленно сползла с его лица, а я продолжил. — Моя служанка родила сына. Назвала Юрием.

Тишина повисла в горнице.

— Юрий… — князь покачал головой. — Крепкий хоть?

— Здоровый, как бык. И орет так, что уши закладывает.

Князь хлопнул меня по плечу.

— Ладно! Об этом потом потолкуем. А сейчас за стол! Но, — сделал он паузу. — Ярославу не напоминай, и жене моей тоже не стоит говорить. Пусть радуются празднику. А эти новости… Дети на стороне ни к чему сейчас.