Глава 20

Дружина Борецкого врубилась в наш правый фланг. Я видел, как новгородцы, воодушевленные личным примером своего воеводы, буквально вгрызаются в ряды наших воинов. И тонкая линия московской обороны начала прогибаться, опасно растягиваясь. Если они прорвутся и расширят этот плацдарм, вся наша затея с форсированием превратится в гигантскую братскую могилу на этом берегу.

Хромая, я что есть сил рванулся к ближайшему десятнику из владимирского полка. Схватив его за расшитый ворот, я притянул его лицо к своему.

— Беги к лучникам. Вели всем стрелять туда! — я указал саблей на место прорыва.

Десятник кивнул, вырываясь из моих рук.

А я уже смотрел в сторону места недавнего побоища ливанских рыцарей. Там, чуть поодаль, за спинами наших пешцев, топтался конь в стальном нагруднике, с которого совсем недавно стащили ливонского рыцаря. Животное выглядело целым, только испуганно прядало ушами, чуя запах гари и свежей крови. Я доковылял до него и буквально закинул себя в седло. Конь под моим весом недовольно дернулся, перебирая копытами по скользкому дерну. Видимо почуял, что в седле не привычный хозяин.

— Ну, тише, дурень, — прохрипел я, сжимая поводья и натягивая их на себя. — Будешь хорошо себя вести, не отдам тебя на похлёбку.

Пришпорив жеребца, я погнал его прямо в гущу схватки.

— Ратмир! — закричал я, когда пролетал мимо него. — Тюфяки! Разворачивай их, твою мать! Бей в правое крыло!

Сотник, возившийся у кованого ствола, едва успел мазнуть по мне взглядом, но коротко кивнул. А я уже не видел его реакции. Я врезался в бок новгородской дружины, чувствуя, как мой бронированный конь сбивает грудью какого-то зазевавшегося ратника. Сабля сама пошла в ход. Первый удар пришелся по касательной, высекая искры из шлема противника, зато второй нашел податливую плоть в сочленении доспеха.

Мир для меня сузился до размеров клинка и пятачка земли. Внезапно в меня полетело копьё. Тусклый блеск наконечника мелькнул прямо перед глазами. На каком-то диком рефлексе я перехватил древко левой рукой, едва не вылетев из седла от рывка. Резко дернул на себя, уже сам вырывая всадника-новгородца из равновесия, и тут же наотмашь ударил его саблей по шее. Мои ребята из курмышских, оказавшиеся рядом, не зевали, они тут же подскочили, затягивая сброшенного врага в толпу, где его судьба была решена в одно мгновение.

Я продолжал рубиться, чувствуя, как кисть немеет от постоянных ударов о щиты и доспехи. Плечо, задетое топором после реки, давало о себе знать. В какой-то момент мимо моего виска со свистом пролетела стрела, я кожей почувствовал движение воздуха. Резко развернув коня, я указал окровавленным клинком на группу новгородских стрелков, пытавшихся выцепить командиров.

— Семён! Где ты, твою мать⁈ — заорал я в пустоту, не надеясь быть услышанным.

Но не успел мой крик затихнуть, как лучник, наложивший стрелу на тетиву, вдруг странно дернулся. Его голова откинулась назад, а из шеи торчало оперение болта. Я даже не понял, откуда прилетело спасение, но всё моё нутро мне подсказывало, что старый друг услышал меня.

В этот момент землю снова тряхнуло. Серия взрывов прогремела с другого берега. Мои «Рыси» продолжали свою монотонную работу, вбивая ядра в берег. Боковым зрением я увидел, как залп каменного дроба из захваченного тюфяка, рядом с которым стоял Ратмира, накрыл наступающую пехоту новгородцев. Чугунные ядра и каменный град буквально скосили передние ряды, отсекая их от конницы Борецкого.

И тут же, словно по заказу, из прибрежного тумана вынырнуло около двадцати всадников. Ярослав Бледный вел свой отряд в атаку. Они ударили по замершей в нерешительности пехоте, окончательно втаптывая её в грязь и не давая прийти в себя. По всей видимости Ярослав сумел переправить коней и людей через Шелонь.

Дружина Борецкого оказалась в капкане, отрезанная от своих, зажатая между рекой и нашей нарастающей силой.

Снова прогремели «Рыси». Ядра уходили высоко, большая часть пролетала мимо, вспахивая землю далеко в тылу, но несколько штук все же нашли свои цели, превращая плотные новгородские порядки в кровавый хаос.

Меня постепенно оттягивали назад, вглубь нашего строя. Свалка в центре поля превратилась в настоящий филиал ада. Крики, стоны, хруст костей и бесконечный звон металла слились в единое целое. В какой-то момент я вырвал из рук убитого врага крепкий дубовый щит, обтянутый кожей. Он стал моим спасением, буквально трижды за следующую минуту об него бились чужие клинки. Бронированный конь под моим седлом, отрабатывал каждый кусок овса: его кольчужная попона принимала на себя случайные удары, спасая и его, и меня.

Рядом внезапно возник Григорий. Он тоже нашел где-то коня и теперь рубился со всей яростью. Мы встали стремя к стремени, пробиваясь вперед, проламывая ряды тех, кто еще пытался сопротивляться. Это была странная, почти первобытная синергия: я прикрывал его слева, он принимал на себя удары справа.

— Держись, Митрий! — с хищным оскалом крикнул он. И мне даже показалось, что ему нравится происходящее. Не сражение, а от, что мы… отец и сын, сражаемся плечом к плечу.

Над нами облаком пролетели стрелы. Я увидел, как Семён вывел к самому флангу больше сотни арбалетчиков. Те замерли на мгновение, поймали команду и выдали слаженный залп по дружине Борецкого. Это был риск, болты могли зацепить и нас, но Семён знал свое дело. Болты прошили воздух, выбивая из седел новгородских бояр, но, как мне показалось, ни одно не задело своих.

Победа была не просто близко, ей уже можно было пожать руку… Когда на поле вылетел Данила Холмский с несколькими сотнями свежих всадников, строй новгородцев окончательно рассыпался. И они побежали. Те, кто не успел погибнуть, бросали оружие и пытались уйти в леса.

Я заметил Борецкого почти сразу. Он видел крах своего дела, видел, как его армия превращается в стадо напуганных животных, но не побежал. Он собрал вокруг себя остатки личной гвардии, человек пятьдесят, не больше, и с боем начал отступать к небольшому холму, возвышавшемуся в центре поля. Там они сомкнули щиты, образуя стальной круг.

Я смотрел на них и в глубине души шевельнулось нечто похожее на уважение. Борецкий решил стоять до конца. Он не искал спасения в бегстве, не пытался торговаться. Он просто стоял за свою правду, какой бы кривой она не казалась мне из Москвы.

— Прекратить огонь! — заорал я, махая рукой пушкарям, когда увидел, что Семён уже приказал разворачивать трофейные тюфяки на этот холм. — Не стрелять!

Поле битвы начало затихать. Грохот орудий смолк, уступив место страшным звукам… надсадное ржание раненых лошадей и бесконечные, тягучие стоны умирающих людей.

Чуть в стороне я заметил, как наши воины начали обходить поле, добивая раненых ливонцев. Один из наших уже занес кинжал над рыцарем в богатом доспехе, целясь в сочленение между шеей и ключицей.

— Не троньте их! — я пришпорил коня, направляясь туда. — Хочу получить с них выкуп! Живыми брать!

Воин не успел остановиться, кинжал вошел в мягкое мясо двоих ливонцев, когда Ратмир, оказавшийся ближе всех, буквально снес его в сторону, пресекая расправу. Я перехватил понимающий взгляд Ратмира. Лишние казни были ни к чему, каждый живой наемник стоил веса своего панциря в серебре.

После я направил коня к холму, где ощетинился круг новгородской дружины. Они стояли, тяжело дыша, забрызганные кровью, но их копья всё еще смотрели в нашу сторону.

— Дмитрий Исакович! — крикнул я, останавливаясь в паре десятков метров. — Хватит крови. Ты проиграл.

Я снова предложил ему то, о чем говорил на реке. Божий поединок. Последний шанс решить дело честью, а не бессмысленной бойней остатков его людей.

— Победишь! Ты и твои люди уйдут! Обещаю, их никто не тронет, — я сделал паузу.

— А если проиграю? — выкрикнул Борецкий.

— Умрёшь. Однако, если твои воины сдадутся, останутся живы.

Григорий тут же схватил меня за локоть.

— СЫН! Ты с ума сошел? — прошипел он мне в самое ухо.

Я посмотрел на отца. И честно, я сам не знал ответа. Проще было их расстрелять, не рискуя собой и своими людьми.

— Отвечу тебе твоими же словами. Я воин, а не торговец. У меня, в отличие от многих, есть право решать, как мне жить, — сказал я.

Григорий замер. Он несколько секунд пристально всматривался в мое лицо, затем его губы тронула почти незаметная ухмылка.

— Ты прав, сын, — он отпустил руку. — Мы воины.

Борецкий принял вызов. Без лишних слов он снял шлем, открывая лицо, и передал его одному из своих дружинников. Рассеченная щека, разбитая бровь, из которой сочилась кровь, заливая глаз… честно, он выглядел как человек, который уже смирился со своей смертью, но не со своим поражением. Он взял тяжелый щит, медленно вынул саблю из ножен и шагнул вперед, сходя с холма.

Войско расступилось само собой, образуя живое кольцо. И мы остались вдвоем в этом круге…

Борецкий бросился в атаку. Его первый удар обрушился на меня сверху. Клинок звеняще врезался в край моего щита, едва не вывернув мне кисть. Я почувствовал, как вибрация от столкновения прошла через всё предплечье. Боярин явно рассчитывал на свою физическую мощь, вкладывая в этот замах все силы.

Я резко ушел влево, чувствуя, как раненая нога вспыхнула от боли. Глина под сапогами была скользкой, и каждое движение приходилось делать в напряжении. Поймав момент, когда его сабля еще не успела вернуться в защитную позицию, я ответил резким диагональным выпадом. Сабля свистнула в воздухе, целя в незащищенную шею, но Борецкий успел вскинуть свой щит. Глухой удар железа о дерево, и мы снова разошлись на пару шагов, буравя друг друга взглядами.

Мы начали кружить. Я заметил, как глаза Дмитрия Борецкого на мгновение опустились к моему бедру. Он предвкушающее ухмыльнулся. В следующую секунду он снова ринулся вперед, и теперь его тактика стала очевидной. Он методично наседал именно с той стороны, где я был слабее. Он бил часто и сильно, заставляя меня постоянно переносить вес на поврежденную конечность, надеясь, что она просто подогнется под его натиском.

Я же, стиснув зубы, просто выжидал. Он хотел закончить бой быстрее, и выкладывался на полную. Тогда как я копил силы. Я видел, как его дыхание становится всё более рваным…

Третий размен ударами, четвертый… Его движения начали терять ту первоначальную четкость. Он выдыхался, а я продолжал стоять, выжидать момент.

И тут я допустил ошибку. Нога предательски скользнула по мокрой траве, и я неловко качнулся назад. Борецкий не стал упускать такой возможности и, не теряя ни доли секунды, обрушил на меня свой клинок. Удар был страшным. Я едва успел подставить щит, принимая клинок почти у самого умбона. Боярин уже заносил меч для повторного удара, но я, игнорируя протестующий вопль собственного тела, резко крутанулся на руке, выкидывая ногу вперёд, таким образом я подсек его ногой под колено. Борецкий, не ожидавший такой прыти, неловко взмахнул руками и повалился на спину. Я тут же, из лежачего положения, нанес удар саблей сверху, но он успел перекатиться в сторону. Клинок вошел в землю… Мы оба вскочили одновременно, но я был на долю мгновения быстрее.

Мы снова стояли друг против друга, разделенные лишь парой шагов. Я видел, как в его глазах заметался страх. Я нырнул под его правую руку, когда он снова замахнулся для широкого, отчаянного удара. И в этот самый момент Борецкий поскользнулся! Его локоть задрался вверх, обнажая подмышку, где кольца кольчуги расходятся при движении, оставляя плоть беззащитной.

Мой клинок вошел глубоко, почти по самую рукоять.

— А-ахр! — Борецкий издал сдавленный хрип, похожий на звук лопнувшей струны. Его сабля вылетела из ослабевших пальцев, и он медленно осел на одно колено, судорожно зажимая рану рукой. Кровь мгновенно пропитала его одежду, толчками вырываясь из-под пальцев.

Вокруг стояла мертвая тишина… тысячи людей замерли, глядя на нас. Я выпрямился, насколько позволяла раненая нога, и громко, так, чтобы голос разнесся до самой реки, произнес:

— Бог рассудил!

В этих двух словах для людей пятнадцатого века было заключено всё. Это был не просто конец поединка, это был окончательный вердикт небес. Победить в Божьем суде означало быть правым перед самим Творцом.

Борецкий с трудом поднял голову. Он посмотрел мне прямо в глаза, и в этом взгляде не было ненависти… только какая-то бесконечная пустота.

— Новгород… Новгород не забудет… — прохрипел он, захлебываясь собственной кровью.

— Именно на это я и рассчитываю, — ответил я, не чувствуя ни жалости, ни торжества. Только бесконечную усталость.

Я сделал шаг вперед и нанес один-единственный точный удар по диагонали. Тяжелое лезвие сабли перерубило шейные позвонки. Голова Дмитрия Борецкого, воеводы новгородского… отделилась от тела и покатилась по траве. Тело еще мгновение оставалось в коленопреклоненной позе, а затем медленно завалилось вперед.