Глава 19

Я стоял на плоту, и вместе со мной десятки таких же плотов с моими курмышскими ребятами уже отвалили от берега, мерно покачиваясь волнах Шелони.

Буран нервничал. Он не понимал какого лешего мы стоим на этой шаткой деревянной конструкции посреди большой воды. Он испуганно всхрапывал, перебирая копытами по мокрым бревнам, и косил на меня большим карим глазом, в котором читался немой упрек. Я погладил его по шее.

— Всё в порядке, брат, — прошептал я. — Прорвемся. Не впервой.

В этот миг воздух снова разорвал грохот моих «Рысей». С нашего берега одна за другой вырывались оранжевые вспышки. Снаряды уходили за реку, и спустя секунды до нас докатывались отголоски паники новгородцев, дикие крики и треск ломающихся заграждений. Я видел, как Ратмир на соседнем плоту распоряжается погрузкой бочек с порохом. Севы среди тех, кто отправился на вражеский берег, не было. Я считал, что рано ещё ему видеть смерть так близко.

Мы прошли уже две трети пути. Расстояние до вражеского берега сокращалось… но внезапно что-то внутри меня оборвалось. Семён, стоявший на носу нашего плота, резко обернулся. Его лицо исказила гримаса ужаса. Он что-то кричал, широко разевая рот, но слова тонули в общем гуле битвы. Я проследил за его указующим пальцем и повернувшись почувствовал, как внутри всё похолодело.

Там, куда я смотрел… за небольшим холмом, примерно в трехстах метрах ниже по течению, новгородцы припрятали тюфяк.

Честно, я не понимал за каким хером его поставили отдельно от остальных. Ну не верил я, что кто-то из новгородцев просчитал меня настолько, что подготовил такую ловушку заранее.

Тем временем орудийный расчет врага действовал быстро, явно подгоняемый кем-то очень умелым. И этот «кто-то» стоял чуть поодаль, кутаясь в темный плащ. На миг мне показалось, что это был тот самый незнакомец, но так ли это я не успел понять.

— БАХ! — мир вокруг меня взорвался. Воины, что стояли впереди меня, слетели в воду… а дерево плота под моими ногами разлетелось в разные стороны.

Но самое страшное случилось секундой позже. Буран… заряд каменного дроба, предназначавшейся мне, угодил в него. Мой конь, мой верный друг, издал звук, от которого у меня внутри всё заледенело. Это не было ржанием. Это был почти человеческий крик существа, не понимающего за что ему такая мука. Буран завалился на бок, его огромная туша, ставшая вдруг непомерно плотной, накренила остатки плота. Крепления окончательно лопнули, и бревна начали расползаться под нами, как пальцы умирающего.

В ту же секунду в лицо ударил веер колючей щепы, ударная волна подхватила меня, словно пушинку, и швырнула спиной на оставшиеся бревна.

Последнее, что я услышал, прежде чем уйти под воду, был отчаянный, вопль Семёна:

— ЛЁВА-А-А!

В этом крике было столько страха, что я на мгновение забыл о собственной опасности. Но стоило мне приземлиться затылком о бревно, так я позабыл обо всём на свете.

Я начал тонуть. Доспехи, которые я так долго сам правил в кузне, превратилась в капкан, тянущий меня на дно. Пальцы судорожно рванули ремешок шлема — тот поддался не сразу, но когда железо соскользнуло с головы, стало чуть легче. Следом во тьму ушли сапоги, полные воды.

Вдруг чья-то рука поймала меня и вытянула на поверхность. Лица я не узнал, но в тот момент я был готов поклясться этому незнакомцу в вечной дружбе.

Я вынырнул на поверхность, жадно хватая ртом воздух, перемешанный с брызгами.

— Спасибо, — сумел сказать я, и увидел, как рядом барахтался Буран. Раненый конь в предсмертной агонии пытался зацепиться копытом за обломок плота, и в его глазах, полных безумного страха, я увидел собственное отражение. Он рванулся ко мне, ища спасения, и ударил мощным крупом по бревну, за которое я держался. Меня отбросило в сторону.

Воина, что меня спас, откинуло в сторону, но мне стало резко не до него.

Я понял, что дела у меня совсем плохи. Мои ноги запутались в пеньковой веревке, соединявшей бревна плота. Огромный кусок дерева, уходя на дно, начал утягивать меня за собой. Паника, эта холодная тварь, вцепилась мне в горло. Я рванулся вверх, но путы держали крепко.

Рука сама нащупала кинжал на поясе. Вода жгла ноздри, но я сумел нащупать натянувшуюся веревку. Один резкий взмах, и сталь перерезала пеньку, как гнилую нитку. Но это ещё было не всё. Я попробовал всплыть, но тяжелые доспехи утягивали меня вниз.

— «СУКА! — мысленно выругался я. — НЕ ХОЧУ СДОХГНУТЬ ТАК!»

Перехватив кинжал, я срезал ремни кирасы, наручей… уверен, пока это делал, я оставил на своём теле несколько немаленьких ран. Но у меня получилось. И сняв в конце пояс, но вытащив саблю, я поплыл на поверхность.

Лёгкие жгло, и начались спазмы в горле, желая сделать вздох.

И собрав последние силы, я рванулся к свету, но не в конце пути… а пробивающемуся сквозь толщу мутной воды.

Вынырнув, я едва не закричал от боли в легких. Рядом проплывало одинокое бревно, и я вцепился в него мертвой хваткой.

Течением Шелони меня несло вниз, мимо сражающихся людей, мимо перевернутых плотов и плывущих трупов. Я греб одной рукой, второй крепко сжимая саблю, стараясь направить свое импровизированное судно к вражескому берегу… возвращаться назад смысла не было, течение всё равно не пустило бы.

Когда мои колени наконец коснулись глинистого дна, я не сразу поверил в свое спасение. Выползал на четвереньках, отплевываясь от речной воды и грязи. Каждое движение давалось с неимоверным трудом. Я завалился набок, жадно ловя ртом воздух.

— Живой, — с хипом сказал я.

Придя в себя через несколько минут, я поднялся на ноги. Грязный, мокрый до нитки, без шлема и сапог, но, слава Богу, при сабле.

Оглядевшись, понял, что меня отнесло прилично. Основная бойня кипела метрах в шестистах выше по течению.

Только небольшой холм возвышался впереди, тот самый, с которого по мне влупили из тюфяка. Но там уже никого не было.

Вдруг я услышал шорох справа. Я замер, припав к земле и стараясь не дышать. Из кустов вывалились двое в стёганках, сжимающие в руках топоры на длинных топорищах. За ними, чуть поодаль, шел третий. Он выглядел посерьёзнее. На плечах поблескивала кольчуга, а в руках он уверенно держал короткое копьё с широким листовидным наконечником.

И, к сожалению, они заметили меня.

Внутренний голос услужливо подсказал, что передо мной не воины, а перепуганные мужики. По крайней мере двое из них. Они стояли слишком широко, чересчур сильно сжимали топорища, а их глаза бегали, пытаясь уцепиться хоть за что-то, кроме моей сабли. Но их было трое.

Первым сорвался копейщик. Он выкрикнул что-то нечленораздельное и сделал длинный выпад, надеясь проткнуть мне живот. Я ждал этого. Короткое движение кистью, и саблей я отбил наконечник в сторону. Копейщик по инерции шагнул вперёд, и я подался ему навстречу, сокращая дистанцию, которая сделала его оружие неопасным. Я не стал ждать и ударил эфесом, а затем и клинком навскидку. Сабля с противным хрустом вошла ему точно в переносицу.

— Аааа, — закричал он. — Мамааа…

Парень охнул, выронил копьё и обеими руками схватился за лицо, из-под пальцев мгновенно брызнула кровь. Я хотел было довершить начатое, но справа уже летел топор.

Удар был размашистым. Я б даже сказал глупым… Сверху-вниз… так дрова колют, а не против врагов сражаются. Я успел дернуться в сторону, скользя по размокшей глине. Топор прошел вскользь, зацепив левое плечо. Кольчуга сдержала лезвие, не дала разрубить плоть, но тупая сила удара оказалась такой, что у меня в глазах потемнело, а боль мгновенно прошила всё тело до самых рёбер. Стиснув зубы, я развернулся на пятке и вложил весь вес в рубящий удар. Клинок с мерзким чавканьем вошел топорщику в основание шеи, прямо над ключицей.

Послышался отчетливый треск ломаемой кости. Мужик завалился набок, а я на долю секунды замер, глядя на третьего. Тот медлил. Последний топорщик видел, как за несколько секунд два его товарища превратились в куски мяса, и эта заминка стала для него роковой.

Я рванул саблю из раны, чувствуя, как горячая кровь брызнула мне на кисть. Сделал резкое обманное движение влево, заставив врага поднять топор для защиты головы, а сам, провалившись вниз, полоснул его по незащищенному бедру. Лезвие рассекло штанину и вошло в мышцу. Мужик взвыл и рухнул на колени, выронив оружие.

Но копейщик… этот оказался живучим гадом. Утерев кровь с разбитого в хлам лица, он снова перехватил своё копьё. Теперь он действовал осторожнее… не бросался всем телом, а делал короткие, жалящие тычки, пытаясь достать меня в пах или живот. Я парировал один удар, второй, чувствуя, как усталость наваливается на меня. Река вытянула из меня много сил.

На четвертом выпаде я чуть запоздал. Наконечник копья с визгом скользнул по кольчатым звеньям на бедре и, найдя щель, глубоко вспорол ногу чуть выше колена.

— Сука, — прорычал я, припав на ногу.

Он кинулся на меня, и… поскользнулся. Я воспользовался этим, перехватив древко копья левой рукой, дернул на себя с такой силой, что копейщик полетел вперед, теряя равновесие. Моя сабля, описав короткую дугу, вошла ему точно в горло.

Он захрипел, пуская кровавые пузыри, и осев на землю затих. Я отступил на шаг, чувствуя, как раненая нога начинает гореть, а по голени течет кровь.

Тем не менее оставлять за спиной врагов я не собирался. И тяжело дыша, посмотрел на последнего топорщика. Тот пытался ползти прочь, оставляя за собой багровый след на примятой траве. Никакого сострадания, никакой глупой жалости у меня в голове не было. Я догнал и одним движением прекратил его жизнь.

Потом вернулся к копейщику и, опустившись на колено, запрокинул кольчугу и начал рвать льняные лоскуты ткани.

Оказалось, что перевязать самого себя, когда тебя трясет, задача не из простых. Я рвал ткань на широкие полосы, зубами помогая себе делать надрезы. Моя кровь текла, пропитывая штанину, но я успел заметить, что фонтана нет, а значит, артерию не задел. Просто глубокая, рваная дыра.

Я туго перетянул бедро выше раны куском ткани, затем наложил двойной слой на саму дыру и затянул узел.

Вдруг где-то неподалеку раздался лязг кольчуги и быстрые шаги. Я тут же дернулся, вскидывая саблю и пытаясь подняться, готовый дорого продать свою жизнь. Но из тумана вынырнуло знакомое лицо. Григорий.

Увидев меня, он на мгновение замер. И на моих глазах ярость на его лице сменяется чистым облегчением.

— Отец, — прохрипел я, очень радуясь видеть этого человека… здесь передом мной.

— Слава Богу, живой! — сказал он, подлетев ко мне. Григорий подхватил меня и обнял так, что хрустнули ребра.

— Цел? — серьёзно спросил он.

— Ногу зацепили, — я кивнул на валяющихся вокруг ополченцев. — Вот эти постарались.

Григорий мельком взглянул на тела, оценил характер ран и снова посмотрел на меня, хлопнув по плечу.

— Иван бы тобой гордился, — вдруг вспомнил Григорий про погибшего брата. И я понял, что мысленно он уже попрощался со мной… Так же, как и моим старшим братом. Даже представить страшно, какие ужасные минуты он пережил, пока не нашёл меня. Тем временем он продолжил. — Как ты вообще? Идти сможешь?

— Бурана убило, отец, — ответил я. Жалко было коня до слез. Это ведь не просто скотина была, а друг.

Григорий помрачнел.

— Видел я коня твоего… Там, в реке застрял, — он отвел взгляд. — Честно скажу, когда Бурана мертвого разглядел, думал всё. Думал, не увижу тебя больше, сын.

Он подошёл к копейщику и снял с него пояс, после чего помог мне его надеть. А дальше он подставил мне плечо, обхватил за пояс, и мы медленно начали выбираться из этой проклятой ивовой рощи. Каждый шаг отдавался вспышкой боли, но я терпел. По краю берега, мы вышли к захваченному плацдарму. Берег был усеян людьми… но наши закрепились, выставив лес копий и стену щитов.

— Воевода жив! — выкрикнул кто-то из передних рядов, и этот крик, подхваченный сотнями глоток, пронесся по всей цепочке, перекрывая шум реки и стоны раненых.

Парни воодушевились, застучали саблями о щиты. Это было важно. Им нужно было видеть, что их лидер, а для курмышских «удачливый Строганов», не сгинул в мутных водах Шелони.

Мы добрались до позиций, где Ратмир уже вовсю хозяйничал у новгородских тюфяков. Увидев, что я жив, он подошёл ко мне и обнял.

— Напугал, — сказал он.

— Так получилось. Бинты есть? — тут же спросил я.

Ратмир повернулся и позвал кого-то из пушкарей, и всего через минуту у меня был нормальный перевязочный материал. Потом Григорий принёс мне сапоги. И я знал, что он снял их мертвеца, но в тот момент меня это не смущало. Он же нашёл ножны под саблю и, примерив их к моему клинку, помог продеть на пояс.

Не описать словами, как я был ему благодарен.

Ратмир уже вернулся к тюфякам, и судя по всему, его плот проскочил удачно. Порох был сухим, а сами орудия, уже развёрнутые, стояли жерлами в сторону поля, туда, где затаились основные силы врага.

— Докладывай, — сказал я, подойдя к нему.

— Семь штук они тут бросили, когда драпали, — Ратмир сплюнул. — Пять — вполне годные. А вот два… — он зло хмыкнул, — успели-таки, падлы, клинья забить. Эти теперь только в переплавку, ну или долго ковыряться надо. Но из пяти бахнуть можно хоть сейчас.

Я посмотрел на эти примитивные, кованые из полос железа трубы. До моих «Рысей» им было как до луны, но в умелых руках и палка стреляет.

— Заряжены? — спросил я.

— Да. Один раз бахнуть успели, но до их колонн не дотянули. Зарядили по новой и ждём, когда ближе подойдут.

Со стороны новгородцев снова полетели стрелы. Они падали редко, без всякой системы, просто чтобы мы не расслаблялись. Основную массу их стрелков мы выкосили первым же залпом с того берега, и теперь те, кто остался, явно побаивались подходить близко.

Я посмотрел вдаль. Там, за полем, новгородские воеводы истошно орали, пытаясь построить своих людей в хоть какое-то подобие боевого порядка. Постоянные залпы ядер с нашего берега, которые продолжали падать среди их рядов, вносили хаос. Они никогда не видели такой плотности огня. Для них артиллерия была штучным инструментом, а здесь… здесь работала настоящая машина смерти. Но я видел, они ещё не надломлены.

— Скоро они решатся, — прошептал я сам себе. — Обязательно решатся на контратаку. Главное — встретить их вовремя.

В текучке сражения я забыл о Семёне и Леве. И я был рад увидеть, что и они тоже смогли выбраться.

— Семён! — заорал я. Сотник, увидев меня, материализовался рядом почти мгновенно. До этого он раздавал указания своим лучниками.

— Живой? — я коротко хлопнул его по плечу, чувствуя под ладонью ледяную сырость ткани.

Семён криво усмехнулся.

— Я-то ладно, Дмитрий Григорьевич, — выдохнул он. — А вот Лёвка… Этот оболтус чуть на корм рыбам не ушел. Вместе мы в воду провалились, когда плот под нами в щепки разнесло. Вот только мне повезло и три бревна не развязались, а он под воду ушёл. Но Бог миловал, вовремя веревку мне подсунул кто-то из пушкарей. Я обвязался ей и нырнул за ним. Там нашарил его и вытянул по верёвке на поверхность.

Я проследил за его взглядом и увидел Лёву. Мой друг стоял чуть в стороне, прислонившись спиной к обломку новгородского заграждения. Вид у него был тот ещё… Хотя, наверное, кто бы говорил…

Лёва поймал мой взгляд и едва заметно кивнул, углы его губ дрогнули в подобии улыбки, мол, «не дождётесь».

Однако времени враг нам больше не дал. К слову, надо сказать, что это вообще было их упущение, дать нам время на подготовку.

— Гранаты доставили? — спросил я у Григория.

Отец молча кивнул и указал рукой на три больших промасленных мешка, аккуратно уложенных у бочек с порохом.

Я подошел к мешкам, повернулся к следовавшим за мной Григорию и Ратмиру.

— Всем курмышским, кого я на полигоне гонял, раздать по одной! — распорядился я. — Остальным, прикрывать. — И, повысив голос, закричал. — Каждому повторяю в последний раз… зажигать по моей команде! Считаете про себя: «и раз, и два» — и швыряете со всей дури. Не раньше и не позже! Я покажу направление. Бейте волной, прямо в гущу, куда я метить буду.

Парни разбирали гранаты без лишних слов. Но я видел, как у многих дрожат пальцы, поглядывая на фитили.

Протяжный, заунывный звук рога со стороны леса заставил всех нас замереть. Это был сигнал к атаке. Ливонская конница пришла в движение. Сначала они шли шагом, экономя силы лошадей и выравнивая ряд, железная стена, увенчанная лесом острых копий. Расстояние сокращалось медленно, мучительно, словно время решило превратиться в вязкую смолу.

Земля под ногами начала ощутимо подрагивать. Сначала это была легкая вибрация, которую чувствуешь скорее подошвами, чем ушами, но с каждой секундой она нарастала. Восемьсот, четыреста… пятьсот метров. Гул копыт слился в единый, монотонный рокот, от которого внутри всё сжималось в тугой узел.

Я отчетливо видел кресты на их белых накидках. Видел, как опускаются их тяжелые копья, превращаясь в единую линию смерти. За ними, плотным клином, шла новгородская конница и пехота. Тысячи человек, объединенных общим порывом и желанием сбросить нас в холодную воду Шелони.

— Ждать! — мой ор перекрыл нарастающий шум. — Ждать, черт бы вас побрал!

Рыцари уже перешли на галоп. Вес их доспехов и мощь лошадей превратили их в неудержимый таран. Трава под копытами исчезала, превращаясь в пыль и клочья земли. Они были уже совсем близко, я видел блики света на их закрытых забралах.

— Чтобы ни одна граната не пропала зря! Бросай! — я вырвал из жаровни подготовленный за ранее пальник, поднес его к своему фитилю. Тот шикнул, выплюнул сноп искр и весело побежал к чугунной начинке.

После чего вложил в бросок всю свою ярость. Чугунный шар описал короткую дугу, кувыркаясь в воздухе. За ним полетели ещё полсотни гранат. Они упали прямо куда двигалась конница ливонский рыцарей.

Враг пёр клином и стоило острию рыцарей проехать… как мир вокруг сошел с ума.

Земля впереди нас вздыбилась десятками фонтанов. Взрывы гранат слились в сплошную стену грохота. Это не был один мощный удар, это была серия хлопков, разрывающих воздух и… плоть. Чугунное крошево, летящее во все стороны, превратило пространство за спинами первых рыцарей в кровавое месиво.

Словно в замедленной съемке я видел, как покрытый защитой жеребец под рыцарем в богатом панцире, вдруг споткнулся, словно налетел на невидимую преграду. Осколок вошел ему точно в грудь. Конь встал на дыбы, на мгновение зависнув в воздухе, и с жутким грохотом опрокинулся назад, накрывая своим весом наездника. Доспехи рыцаря хрустнули под тушей животного, как яичная скорлупа. Другой конь, с перебитыми в щепки задними ногами, визжа завалился набок. Всадник не успел освободить ногу, застряв в стремени, и его било о землю, пока другие лошади, обезумевшие от боли и запаха крови, топтали его голову. Шлем его отлетел прочь, открывая месиво вместо лица.

— Ратмир! — я махнул рукой в сторону тюфяков, не оборачиваясь.

Мой сотник всё понял. Он поднес фитиль к запалу первого трофейного орудия. Каменная картечь, наспех собранная из новгородских запасов, с визгом ушла в перемешанную массу людей и коней.

В этот же миг с нашего берега, через реку, снова прогрохотали «Рыси». Ядра пронеслись над нашими головами, издавая характерный гул, и впились в дальние ряды новгородцев, которые только-только начали разворачиваться для поддержки. Андрей Фёдорович выждал идеальный момент.

Сквозь едкий дым и нечеловеческие крики умирающих животных я увидел, как сотня ливонцев, чудом прорвавшаяся сквозь заслон из взрывов, с лязгом врезалась в наш передний край. Копья трещали, ломаясь о наши щиты, во все стороны летели щепки и брызги крови. Началась свалка, которой я так хотел избежать. Рыцари, сняв кровавую жатву своими копьями бросили их и достали мечи, рубя всех направо и налево.

Они были уверенны в своей неуязвимости… они были своего рода танками 15 века.

— Курмыш! — я сорвал голос. — Арбалеты — по рыцарям! БЕЙ ПО СУКАМ!

Арбалетчики не подвели. Они работали парами: один целится, другой подает. Я видел, как тяжелый кованый болт, выпущенный с тридцати шагов, с глухим «дзынь» впивается в нагрудник ливонца. Сталь панциря не выдержала, болт пробил металл и вошел в грудь. Рыцарь странно дернулся, выронил свой меч и медленно, почти торжественно, начал заваливаться из седла, цепляясь перчатками за воздух.

Ядра с того берега продолжали ложиться в гущу пехоты. Паника, наконец-то начала пожирать новгородское войско. Смерды, плотники, гончары, те, кто еще минуту назад, возможно, верили в свою победу, теперь видели только смерть, летящую с неба и взрывающуюся под ногами. Задние ряды дрогнули. Кто-то бросил топор, кто-то просто развернулся и побежал, оглашая поле криками ужаса.

Но это был не конец. Далеко не конец.

Я увидел его сразу. Дмитрий Борецкий, заметив, что его войско вот-вот дрогнет, перехватил новгородское знамя у испуганного знаменосца.

— КУДА⁈ СТОЯТЬ, СМЕРДЫ! ЗА НОВГОРОД! ЗА ВОЛЬНИЦУ!

Он гнал коня, врезаясь в толпу бегущих, разворачивая их обратно, к реке. Его дружина, личная гвардия, закованная в железо не хуже ливонцев, клином пошла за своим воеводой. И люди, увидев своего лидера, идущего на верную смерть, начали останавливаться. Страх на мгновение уступил место стыду и старой, вбитой веками привычке слушаться боярина. Они разворачивались. Снова в нашу сторону. Снова с оружием в руках.