Глава 1

Я развернулся к замершим на холме новгородским дружинникам. В моих руках всё еще была окровавленная сабля.

— Сдавайтесь! — уставшим голосом сказал я. — После того, как война будет закончена, вы будете отпущены по домам с честью. Это моё слово. Вы показали сегодня, что значит русский дух. Незачем больше лить кровь!

Среди оставшихся в живых новгородцев началось движение. Наконец, вперед вышел, судя по богатому доспеху, кто-то из командиров. Он обвел взглядом поле боя, усеянное телами, посмотрел на обезглавленного Борецкого и медленно разжал пальцы. Его сабля первой со звоном упала на землю.

— Бросай оружие, братья! — выкрикнул он.

Вслед за ним железо полетело на траву со всех сторон. После чего мои воины подошли к новгородцам и стали связывать им руки.

Я подозвал Семёна, который уже был рядом, приказал.

— Проследи, чтобы их не грабили. Доспехи и оружие собрать, пометить, чьё. Я обещал, что после войны всё вернем. Так и будет. Проследи лично, чтобы наши не растащили трофеи по кустам.

Он кивнул и тут же отправился раздавать приказы.

Примерно через полчаса на поле прибыл тесть. Андрей Фёдорович выглядел воодушевленным, он улыбался, похлопывая меня по плечу так, что я едва не падал на раненую ногу.

— Ну, Дмитрий! Ну мне и послал Бог зятя, — гремел он. — Ну, порадовал! Быстрая победа, воистину быстрая!

Я кивнул, принимая поздравления. Вскоре рядом с нами стали собираться воеводы, и не тратя времени я поручил им самое важное сейчас дело.

— Приказываю начать разбирать раненых. В первую очередь оказывайте помощь нашим. Но и новгородцев не обделяйте. Тех, кто может на ногах стоять, велю заставить помогать своим же, пусть таскают воду, перевязывают. Разместить их подальше от нашего основного лагеря и выставить усиленные караулы, чтобы под шумок не разбежались.

Это дело взяли на себя Бледные, отец и сын, тогда как другим надлежало отправиться по лесам отловить беглецов. Третьим было поручено выставить охранение, а четвертым разбить лагерь уже на этом берегу.

После чего я доковылял до лежанки рядом с толстым дубом, где меня уже ждал Матвей.

— Ты знаешь, что делать, — сказал я, прислоняясь спиной к дубу.

— Да, господин, — ответил он и споро принялся за работу.

Когда он снял пропитанные кровью лоскуты и начал промывать рану солевым раствором, я едва не взвыл. Соль обжигала плоть так, что в глазах заплясали искры. Грязи там было полно… река, ил, ткань, грязь, пот… Я сжал руки стараясь не выдать своей боли перед подчиненными.

— Матвей, не жалей воды, — прошипел я. — Промывай дочиста. Не хватало мне сдохнуть от царапины.

Правда, я не собирался геройствовать и терпеть ненужные муки. И перед тем, как он начал шить, сначала мышцы, а потом и кожу, я жестом приказал подать мне чашку с заранее приготовленным конопляным взваром.

Честно, поначалу думал, что обойдусь и без этого. Но в процессе резко передумал.

Горькое питье быстро разошлось по телу, и пульсирующая боль немного отступила. А ещё через полчаса они перевязали мне ногу чистыми льняными бинтами, и пока я приходил в себя после операции, наблюдал, как мои ученики

работают с остальными.

Вначале они наладили своеобразный «конвейер», быстро сортируя раненых на тех, кому еще можно помочь, и тех, для кого осталась только молитва.

К вечеру, когда основные полки перебрались на этот берег и мой шатёр был окончательно установлен, мне принесли отчет. Общие потери московского войска составили две тысячи триста тринадцать человек убитыми. Около четырех тысяч были ранены, и многие из них не доживут до рассвета. Это были страшные цифры.

Но я также понимал, что если бы не артиллерия, если бы мы пошли в классическую лобовую атаку без огневой поддержки, эти числа были бы в три-четыре раза больше.

Что же касается вражеских потерь, то, по приблизительным подсчетам, на поле Шелони осталось лежать не менее девяти тысяч убитых. Около пяти тысяч сдались в плен, остальные просто растворились в лесах. Дать повторный бой в открытом поле они уже не смогут.

Григорий позвал меня из шатра, когда солнце уже начало клониться к горизонту. Я думал, что он зовёт меня перекусить, но у отца был другой план.

Он подвел ко мне жеребца, трофейного новгородского коня гнедой масти.

— Вот, Митрий, — негромко сказал отец. — Взамен твоего… Прими. Хороший зверь, спокойный под седлом будет.

Я принял поводья молча. К слову, Лёва недавно увёл вместе со своим конём ливонского жеребца на водопой.

— «Пусть будет двое», — подумал я.

Правда, ни один даже самый лучший конь не мог мне заменить Бурана. Я просто не мог сейчас привыкнуть к другому животному.

Тело Бурана по моей просьбе достали из реки. Ратмир лично проследил за этим. Я запретил разделывать его на мясо… это было бы выше моих сил. Поэтому моего верного друга закопали на опушке небольшого лесочка, неподалеку от лагеря. И несколько часов назад я уже сходил туда, опираясь на посох.

Постоял у свежего холмика земли, прощаясь.

Всю ночь, всё утро и весь следующий бесконечный день мои ученики, Фёдор и Матвей, и ещё пара десятков коновалов превращали берег Шелони в огромную скотобойню. Хотя нет, скотобойня… это слишком чисто.

Повсюду горели костры, на которых в почерневших котлах бурлила вода.

Холопы, которых мы брали для обозной службы, по колено в речной воде полоскали бесконечные полотна льняной ткани, стараясь отстирать густую, уже начавшую подсыхать кровь. Потом сушили их прямо над кострами.

Несмотря на раны, покой мне только снился.

— Дмитрий, — Шуйский возник рядом. — Друг, помоги, — обратился ко мне он. — Там… княжичи. Двое. Совсем плохи, а отцы их уже воют у шатра, того и гляди в драку полезут.

Я подавил желание послать Алексея вместе с его боярскими детьми к чертям в пекло. Но воевода это не только саблей махать… к тому же надо же должников множить.

Опираясь за посох, я дошёл до шатра, где работали Матвей и Федор.

Первый, парень лет семнадцати, лежал на дубовом столе. Его отец, боярин в разодранном кафтане, стоял рядом.

— Уйди, — бросил я ему, не глядя. — Матвей, пальник! Воды!

Я вскрыл его кафтан и понял, что дело дрянь. Копьё вошло под рёбра, наискосок. Внутреннее кровотечение — мой самый страшный враг в этом веке. Парень был без сознания, но я всё равно капнул эфира на ткань и положил на лицо, прикрыв рот и нос парня.

Когда я начал операцию, руки сами собой вспомнили движения, но стоило мне вскрыть брюшину, как оттуда хлынула темная, почти черная кровь.

— Держи здесь! — крикнул я Матвею, пытаясь нащупать источник.

Секунды сливались в минуты. Я рылся в его внутренностях, лихорадочно соображая, что делать. Причиной стала печень… Если бы мне сразу его положили на стол, шанс ещё был бы. А так, то, что он прожил до вечера, вообще чудо. Кровь не останавливалась, заполняя всё пространство.

И меньше чем через минуту он затих.

Впустую потраченное время. Впустую потраченная надежда. Его отец не закричал. Он просто медленно сполз по стенке шатра, закрыв лицо ладонями.

— Следующий, — отрешенно выдавил я, вытирая руки об окровавленный фартук.

Второму повезло больше. Сын боярина из Углича получил болт в живот. Я уже приготовился к худшему, но, когда вскрыл рану, едва не рассмеялся от облегчения. Парень, видимо, так боялся предстоящей битвы, что не смог в рот взять ни куска с самого утра. Кишечник был пуст и, хотя в паре мест болт его зацепил, содержимое не вылилось в брюшную полость.

— Шить будем, — распорядился я. — Матвей, нитку. Спирта лей, не жалей!

Я шил его около часа. Иголка с неприятным звуком протыкала ткани, я аккуратно соединял края разрывов, молясь, чтобы инфекция не сделала то, чего не смог новгородский арбалет. Когда мы закончили и его вынесли на свежий воздух, я просто опустился на землю прямо в шатре.

— Ты как? — рядом со мной оказался Григорий.

— Давно ты здесь? — спросил я.

— Почитай, как только ты первого решать начал, — ответил он и тут же повторил вопрос. — Ты как?

— Устал, — честно ответил я.

Тогда Григорий подал мне руку.

— Пойдём отдыхать. Всех ты не сможешь спасти.

И я кивнул.

Утро следующего дня началось с похорон. Братская могила была расположена на возвышении в четырехстах метрах от берега Шелони. Рядом с тем холмом, где принял последний бой Борецкий. Десятки тел, обернутых в простое полотно, укладывались рядами.

Я стоял в первом ряду, опираясь на посох. Рядом Шуйский, Холмский, отец. Мы все были с непокрытыми головами.

Православный священник из нашего обоза читал молитву.

— Пусть земля вам будет пухом, — прошептал я.

Сотни людей тем временем крестились. А когда первые комья земли с глухим стуком упали на белые саваны, я развернулся и пошёл прочь. У меня не было права на долгую скорбь. И как бы цинично это не звучало, мертвые… уже дома, а живых нужно вести дальше.

Днём того же дня я собрал совет в своем шатре. На столе передо мной лежала карта северных земель.

— Шестьдесят, может, семьдесят вёрст до их стен, — я обвел пальцем маршрут. — Если дадим людям два дня на отдых и выступим на рассвете третьего, то через пять дней наши полки встанут под Новгородом.

Я поднял взгляд на воевод.

— Настаиваю на скорости. Весть о том, что новгородская рать разбита, наверняка уже долетела до Веча. Нужно прийти, пока паника еще не улеглась, дать им как можно меньше времени на подготовку к осаде.

— Два дня мало, Дмитрий Григорьевич, — задумчиво сказал Холмский. — Раненых много. Дорогу не многие перенесут. И так больше двух тысяч в земле. А пленных… ты видел, сколько их?

— И что ты предлагаешь? — спросил я.

— Можно послать гонцов. Потребуем сдачи города и выдачи Марфы Борецкой с её ближайшими лизоблюдами.

Шуйский хмыкнул, поправляя перевязь.

— Думаешь, отдадут?

— Скорее всего, нет, — ответил Холмский, — но сомнение в их головах поселится. Как вы все понимаете, умирать никому неохота, если есть возможность выжить.

— Хорошая идея. Возможно, это послужит лишним спорам в их рядах. Но предложение должно быть тоньше, — я подался вперед. — Мы должны вложить в уши простому люду простую мысль: война идет не против Новгорода. Война идет против предателей Борецких и их литовских хозяев. Пусть знают, Москва пришла за головами изменников, а не за их домами и лавками.

Князь Бледный, до этого молчавший, вдруг посмотрел на меня.

— Но ведь мы Новгород к Москве присоединим, верно? Вольнице их должен прийти конец. Или думаешь, Дмитрий, не поймут они, что ты их обманываешь?

Я замер, глядя на тестя.

— Я не обманываю, — ответил я. — Я предлагаю им выбор. Либо они становятся под руку Москвы и живут, торгуют, растят детей, либо они цепляются за свою «волю» и ложатся в землю рядом с Борецкими, когда мои «Рыси» начнут превращать их детинец в щебень. Выбор простой. И я хочу, чтобы они об этом знали до того, как увидят наше приближение на горизонте.

Пронский кивнул, соглашаясь. Бледный еще немного помолчал, а потом коротко бросил:

— Добро. Разумно.

— Тогда, помимо гонца, предлагаю отобрать человек сорок из пленников, — сказал я. — Мужиков, что с полей забрали воевать, и тех, что в Новгороде живут. Они-то распространят слухи в своих дворах, а там и весь Новгород узнает наше предложение.

Вскоре мы разошлись, договорившись утром ещё раз собраться и со свежей головой принять взвешенное решение.

Когда все вышли, я затребовал дьяка. Надо было диктовать отчёт Марии Борисовне. Цифры… столько-то убито, столько-то взято в плен, столько-то трофеев. Я старался писать подробно, понимая, что в Кремле… Марии Борисовне победа, ой, как нужна.

И вскоре один из взятых в Москве голубей улетел в ночное небо, неся на лапке весть о нашей победе.

Уже совсем поздно, по моей просьбе, Семён привел ко мне сотника из дружины Борецкого.

— О незнакомце говори, — я кивнул Семёну, чтобы тот дал пленнику вина и еды. — Тот, что был с Борецким на плоту. Кто он?

Сотник выпил воду, и накинулся на кашу.

— Из королевства Швеции он прибыл, боярин.

— Имя?

— Его звали Васса. Нильс Васса.

Я задумался. Мне это имя ничего не говорило, от слова совсем.

— И что этот швед здесь забыл? — дождавшись, когда он прожуёт, спросил я.

— Не знаю, — сотник качнул головой. — Он часто бывал у Борецких. Разговаривал с Андреем, с Марфой… Долго разговаривал, за закрытыми дверями.

— Где он сейчас? — я подался вперед. — Он участвовал в битве? Погиб?

— Нет, — ответил сотник. — Когда ваши пушки ударили по ливонцам, а Дмитрий Исакович поскакал своих удерживать… Нильс не стал ждать конца. Я сам видел, как он с двумя своими людьми во весь опор ускакал в сторону города.

Сотника увели обратно, и я попросил Семена распорядиться покорить пленников. Судя по тому, как ел сотник, они всё это время сидели голодными.

Когда они вышли я долго сидел в темноте.

Нильс Васса… он слишком вовремя оказывается в ключевых точках истории.

— Васса… — прошептал я. — И кто ты, блядь, такой???