Глава 8

Прошло три недели с тех пор, как боярин Ратибор объявил о своей поездке в Нижний Новгород.

Я сидел на крыльце, затачивая новые крючки, сделанные по моей просьбе Артёмом, когда услышал знакомый голос отца.

— Митька, — позвал Григорий из дома. — Иди сюда.

Я отложил точильный камень и зашел внутрь. Отец стоял у печи, разглядывая свою кольчугу. Поправлял кольца, проверял на разрывы. Видимо, готовился к поездке.

— Слушаю, — сказал я.

Григорий не поднял глаз.

— Завтра к нам переедет Глафира с детьми.

Я замер.

— Что? — переспросил я, не веря своим ушам.

— Я сказал. Ты услышал.

Я посмотрел на избу. Четыре на шесть метров. Две лавки, печь, немного свободного пространства. И сейчас сюда должны въехать ещё трое? Что за бред…

— Отец, — начал я осторожно. — Но… здесь же места мало. Нас двое, а станет пятеро. Как мы…

— Разместимся, — оборвал меня Григорий. — Не впервой. Раньше вчетвером жили, когда мать с Ивашкой были живы.

— Но…

— Никаких «но», — отец наконец поднял глаза. — Или ты поперёк отцовской воли решил идти?

— Нет. — ответил я, но хотел сказать совершенно другое. — Просто, ответь… как мы зимовать будем? Запасов нет. Еды на двоих едва хватает, а тут ещё трое ртов.

Григорий отвернулся, продолжая осматривать кольчугу.

— Как-нибудь проживем. До этого ведь жили.

— «До этого жили, — подумал я с горечью. — И чуть не подохли от голода прошлой зимой, судя по воспоминаниям Митьки. После нападение татар, когда они увели наш скот и холопов, мы так и не восстановили материальное положение. И Григорий никак этому не способствовал.»

Я сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

— Отец, может… может, стоит отложить покупку брони? Потратить деньги на запасы? На кур, на зерно, на…

— НЕТ! — рявкнул Григорий, оборачиваясь ко мне. — Сколько раз повторять⁈ Броня, это твоя жизнь! Без брони ты в первом же бою погибнешь! — Я промолчал, и отец продолжил. — Я ухожу к Глафире. Помогу ей собраться. Завтра переедет. — он ушел, хлопнув дверью.

Я остался один в избе, сжимая кулаки так сильно, что костяшки побелели.

* * *

Я вышел на улицу и направился к кузне.

— А, Митька. Рано сегодня. Что случилось?

— Дядька Артем, — начал я. — Слышал, что ты с боярином в Нижний едешь?

Кузнец отложил молот, вытер руки о фартук.

— Да. Послезавтра выезжаем. Нужно кое-что закупить. Железо, уголь, инструмент, да и так по мелочи. — Он прищурился. — А что?

Я достал из-за пазухи кожаный мешочек. Развязал его. Внутри лежали серебряные копейки, которые я успел заработать за копченую рыбу. И было там всего 2 копейки. Смешно ли, но за рыбу деньгами со мной могла расплатиться только боярыня.

— Закупиться мне надо. Поможешь?

Артем посмотрел на меня долгим взглядом.

— Что купить-то?

— На пол копейки, пуд соли. На остальные полторы копейки крупу — пшено, овёс, гречку.

По-хорошему ещё надо было купить горшок большой для варки. Ткань плотную, одежду зимнюю пошить. И крайне хорошо было бы, купить верёвку. Крепкую, но тонкую. Поэтому я собирался перейти ко второй просьбе, но не сразу. А если откажет, то буду стараться выменять это в селении, за копченую рыбу.

Тем временем кузнец хмыкнул.

— Запасаешься на зиму?

— Да. К нам Глафира с детьми переезжает. Отец с боярином уедет, а я один останусь. Нужно их кормить.

Артем покачал головой, но ничего в слух поэтому поводу не сказал.

— Понял. Ладно, куплю. Только денег этих может не хватить. Соль нынче дорогая.

Я задумался.

— А если… а если я ещё рыбы дам? Копченой. Продашь там, на рынке?

Глаза кузнеца загорелись.

— Рыбу? Копченую? — Он почесал бороду. — Это дело. Такую рыбу, как ты делаешь, на рынке за милую душу возьмут.

— Дядька Артем, мне просить больше некого. Понимаю, что хлопот добавляю. Но…

— Ладно, Мить, не чужие люди. Неси свою рыбу сюда. Лучше скажи, что ещё купить надо или деньгами лучше привезти? — И, усмехнувшись, добавил: — Правда, ими зимой сыт не будешь…

Следующие три дня я провел на реке.

Вставал до рассвета, брал удочки, копье, корзину и шёл к своему заветному месту, там, где река делала изгиб. Перенёс туда всё необходимое для копчения, натаскал дров, в лесу набирал трав и листьев с кустов смородины. Ещё раз ходил к боярыне просить соль. И хоть она была готова поделиться просто так, я пообещал вернуть, когда с Нижнего возвратится отец.

Закидывал сразу по пять удочек. Клёв шёл лучше всего утром и вечером. Хотя в этом нет ничего удивительного. Ведь именно тогда рыба особенно активна.

Там же чистил, потрошил, мариновал в соли с травами. Потом коптил. И так с утра до вечера.

* * *

Утром, как и говорил Григорий к нам переезжала Глафира с детьми.

Григорий нес небольшой скарб, что уместился всего в нескольких тюках. Глафира вела за руку Севу, семилетнего мальчишку с всклокоченными волосами, а на руках несла Иву, трёхлетнюю девчушку с большими испуганными глазами. Григорий довёл их до порога, потом что-то пробурчал, что ему к барину надо, и ушёл.

— Здравствуй, Митька, — тихо сказала Глафира, останавливаясь у крыльца.

— Здравствуй, Глафира.

Она огляделась. Взгляд скользнул по избе, по двору, по куче рыбы, разложенной на траве, что я готовил для продажи в Нижнем Новгороде.

— Я могу зайти, ты не против? — спросила она неуверенно.

Рядом стоял Григорий. И мне показался этот вопрос странным. Я сделал шаг назад, пропуская её.

— Да, — сказал я равнодушным голосом. — Заходи.

На пороге дома Глафира огляделась. Сева держался за подол её платья, с любопытством разглядывая печь. Ива зарылась лицом в плечо матери.

— Тут… тут так чисто, — удивилась Глафира. — И печь…

— Недавно переделали, — пояснил я. — Боярин прислал мастеров.

Она кивнула, всё ещё не решаясь сесть. Я посмотрел на неё. Худая, бледная, с тёмными кругами под глазами. Платье залатанное, местами порванное. Дети такие же, тощие, в старой одежде.

— Не волнуйся, — сказал я. — Места хватит. Вот здесь, — я показал на угол у печи, — можешь постелить детям. Тепло будет. Там, указал я в другой угол. — отец спит. Солома вся свежая и гнуса в ней нет.

Глафира с благодарностью кивнула. И в тот же день начала обустраиваться.

Она расстелила в углу у печи старое тряпьё, уложила детей. Сева заснул сразу, сопя носом. Ива ворочалась, хныкала, но потом тоже затихла. Глафира села на лавку, сложила руки на коленях. Смотрела на огонь в печи молча. Григорий тоже спал. Его храп было слышно по всей избе.

Я сидел на своём месте, у стены, и чинил леску. Одна из удочек порвалась сегодня, зацепившись за корягу. Пришлось нырять и искать и леску, и крючок. Ни того, ни другого я терять не хотел.

— Митька, — тихо позвала Глафира.

Я поднял глаза.

— Да?

Она помолчала, подбирая слова.

— Григорий… он говорил тебе?

— О чём? — насторожился я.

— О нас. О том, что мы… — она запнулась, покраснела. — Что мы вместе.

Я кивнул. Ещё бы, отец ведь думал о ней больше, чем обо мне. И конину, что раздавали с павших коней татар, он почти всю ей отдал. Мягко говоря, было обидно.

— Догадывался. — сказал я.

Глафира опустила глаза.

— Я не хотела… не хотела, чтобы ты подумал… что я…

— Всё нормально, — оборвал я её. — Мне всё равно. Главное, чтобы отец был счастлив.

Она удивленно подняла глаза.

— Правда?

— Правда. — выдал я, как мне казалось на тот момент, самый правильный ответ. На самом деле я так не думал. Григория я не считал отцом. Во всём, что касалось военного ремесла, он был одним из лучших. Но как хозяйственник, он был просто никудышный. Тем не менее, я понимал, что без него мне будет гораздо сложнее. Я пока из себя в глазах местных мало что представлял.

Жизнь в эти времена непростая. И люди жили, опираясь на родственные отношения. Вот только из родни у меня был только Григорий. А сейчас ещё появились бесполезные рты…

Глафира выдохнула, словно гора с плеч свалилась.

— Спасибо, Митька. Ты добрый. Речи красивые ведёшь. Не такой, как твой отец.

Я усмехнулся.

— Отец — он воин. Не умеет по-другому.

— Знаю, — кивнула она. — Он надёжный…

Я промолчал, вернувшись к леске.

— «Ага, надёжный, прям как автомат Калашникова», — с сарказмом подумал я.

* * *

На третий день я принёс Артему две больших корзины с рыбой. Выбирал специально самые большие. И получилось их почти сто штук. Её клал слоями, всё тщательно закрывая крапивой. Чтобы лучше сохранилась. Вымотался я за те дни просто ужасно. Но был доволен.

Кузнец присвистнул, увидев корзины.

— Ого.

— Как думаешь, продашь?

— Продам. Ещё как продам! — Он взял одного окуня, понюхал. — Красота. Такую рыбу на рынке оторвут с руками. А запах!

— Главное, не забудь то, что я просил, — напомнил я. — И, если вдруг деньги останутся, закупись лучше солью и крупами. Идёт?

— Хорошо. Всё куплю, как ты просил.

* * *

Утром боярин Ратибор с отрядом выехал из поселения.

Я стоял у ворот, провожая их взглядом. Григорий ехал верхом на лошади рядом с боярином. Конюшни у нас своей не было. И коня Григорий держал в боярской конюшне. За прокорм Ратибор отнимал деньги из жалования. Сколько я не знал, но судя по виду лошади, кормили его хорошо.

Не знаю, что нашло на Григория, но он обернулся, и кивнул мне на прощание. И скорее на автомате я кивнул в ответ. Все те три дня, как он сообщил о переезде, мы с ним не разговаривали. Мне было непонятно, каким место он вообще думает. Когда отряд скрылся за поворотом дороги, я пошёл обратно к избе.

Глафира стояла у крыльца, держа Иву на руках. Сева крутился рядом, пытаясь поймать бабочку.

— Уехали? — спросила она.

— Уехали, — кивнул я.

Она кивнула, прижимая Иву к себе.

— Митька, а… а что мы будем делать? Еда…

— Глафир, это очень интересный вопрос, учитывая, что я здесь ребёнок, а ты взрослая женщина.

— Я… я… просто думала, что Григорий. Ну…

— Что у него полные погреба еды? — Она опустила взгляд, и я понял, что недалёк от истины. — Ясно, — недовольным тоном сказал я. — Эту зиму как-нибудь переживём, но потом тянуть на себе всех я не собираюсь.

— Как переживём? Ничего же нет!

— Знаю, — оборвал я её. — Всё знаю. Дядька Артём привезёт то, что нужно. А пока… пока будем рыбу ловить. И коптить. Менять. По весне загон ставить будем и, быть может, курей купим. — Я посмотрел на неё. — Управишься?

— Да, — уверенно ответила она.

— Ну, вот и отлично.

* * *

Утром я проснулся с мыслью, что надо как-то оптимизировать пространство. Нас пятеро, а изба всего четыре на шесть метров. Печь занимала добрую четверть пространства. Две лавки, стол, немного свободного места посередине. И всё.

Глафира с детьми спала в углу у печи, на охапке соломы. Место Григория, на широкой лавке. Но его пока не было. Я у противоположной стены, тоже на соломе.

Никакого личного пространства. Никакого уединения. Все на виду, все слышат друг друга.

— «Неее, так жить нельзя», — подумал я. — «Хотя бы детям отдельное место сделать».

Я вспомнил двухъярусные кровати. Простая конструкция — четыре столба, два яруса, деревянные щиты вместо матрасов. Но нужны доски.

Я вспомнил про дом Глафиры. Её старую избушку, где она жила до переезда. Она стояла теперь заброшенная. И когда я пару раз бывал там, видел лавки, стол…

— «Можно разобрать».

Я дождался, когда Глафира проснётся, спросил её об этом.

— Кровать детям сделаю. Двухъярусная. Чтобы не на полу спали.

Глафира нахмурилась.

— Двухъярусная? Это как?

— Увидишь. Разрешаешь?

Она пожала плечами.

— Разрешаю. Всё равно там жить больше никто не будет.

Не тратя время, я после завтрака пошёл к её старой избе. Осмотрелся… Две лавки вдоль стен. Стол посередине. Всё из тисненых досок. Видимо, бывший муж Глафиры был нормальным хозяином.

— «Должно хватить».

Я вернулся домой, взял топор. Потом подумал, что проще было бы с инструментом. Дядька Артём уехал с боярином в Нижний, но его жена осталась. И я пошёл к ней.

Она встретила меня у порога, вытирая руки о передник.

— Митька? Что случилось?

— Здравствуй, тётя Варя. Можно у вас инструмент попросить?

Она нахмурилась.

— Инструмент? Зачем?

— Кровать детям делать буду. Из досок.

Дарья задумалась, потом кивнула.

— Ладно. Подожди.

Она ушла в дом, вернулась с молотком, теслом, скобелем и кузнечными щипцами, и допотопной пилой. На неё смотреть без слёз было просто нельзя. Но за неимением чего-то лучшего, я конечно же взял её. Топор у меня уже был, поэтому от второго отказался.

— Бери. Только смотри, не сломай.

* * *

Сначала разобрал лавки. Вытащил деревянные гвозди. Такая же судьба ждала столешницу. И к обеду у меня была куча досок, которые я начал таскать к нашей избе.

Глафира, увидев меня, удивленно подняла брови. Сева крутился рядом, заглядывая через плечо.

— А я могу помочь? — он уже знал, что я буду строить им кровать. И он не скрывал своей радости.

— Можешь. Вот, — я протянул ему небольшую доску, — неси.

Мальчишка схватил её обеими руками, поволок к избе. Доска была почти в его рост, волочилась по земле, но он старался изо всех сил.

Я усмехнулся.

— «Упорный пацан».

Занес всё в дом, и начал мерить, где и куда буду ставить кровать.

Тело Митьки ещё не привыкло к такой работе, руки быстро уставали. И крайне сложно было строить без привычных железных гвоздей. Выстругивать пазы, чтобы конструкция держалась и была надежной. Однако, всё равно было нужно было делать отверстия в досках. Без них никак прочно не скрепить конструкцию. И тут в ход пошло всё, что у меня было. Но эффективности было ноль. В итоге снова пошёл к дому кузнеца, откуда вернулся с прутом длиной сантиметров пятнадцать, и одним сантиметром в диаметре.

Что я с ним только не делал. И бил по нему, стараясь придать заостренную форму. Но сами попробуйте кованое железо без горна перековать… Задача посильная, НО! Крайне тяжелая. В общем, у меня получилось что-то похожее на долото. И им я уже проковырял отверстия.

— Отдохни, Митька. Ты с утра без остановки.

Я отрицательно покачал головой. Хотя света из печки почти не хватало. А свечек в этом доме отродясь не было.

Глафира вздохнула и отошла. Сева же сидел рядом, наблюдал.

— Митя, а она высокая будет? Кровать?

— Высокая, — сдирая древесную стружку топором с напряжением усмехнулся я.

— А я наверху буду спать?

— Будешь.

— А Ива внизу?

— Ага.

И так по кругу.

К ночи я закончил каркас.

Потом в щите для лежанки выстругал пазы, и опустил на поперечины. И отступил на шаг, осматривая работу.

— Боже мой… Митька, спасибо тебе за заботу о моих детях! — услышал я восторженный голос Глафиры

Я усмехнулся.

— Солому осталось постелить. Но это вы без меня справитесь. Ведь справитесь?

— Да, конечно, — тут же ответила она, трогая столб.

* * *

Утром я направился к дому кузнеца. Нужно было вернуть инструмент, ну и хотелось всё-таки выковать себе пару гвоздей. Так сказать, для надёжности. На кровати будут спать дети… А доски там были такие, что весили больше, чем сами дети вместе взятые. Мало ли, разбесятся и доска на кого-нибудь упадёт? Не дай Бог…

Я поздоровался с Варей. И перешёл сразу к делу.

— А можно я у вас железные обрезки возьму? Сам гвозди сделаю. С дядькой Артёмом потом решу, что по стоимости. Или, быть может, рыбой отдам.

Она удивлённо подняла брови.

— Сам? Гвозди? А ты умеешь?

— Умею, — соврал я.

В прошлой жизни я не ковал железо. Максимум, выпрямлял гвоздь или клёпку ставил. Однако видел, как ковал гвозди Артём. В принципе, ничего сложного, разогреть железо, расплющить, заострить, загнуть шляпку.

Варвара скептически посмотрела на меня.

— Ты уверен, что справишься? Не спалишь нас?

— Справлюсь. Не спалю. — односложно ответил я.

Она вздохнула.

— Ладно. Только осторожно.

Я затопил горн, раздул угли мехами. Кузнец мне уже давал стучать молотком, но самостоятельно до работы с железом не допускал.

Сунул полоску железа в жар, подождал, пока она раскалится докрасна. Вытащил щипцами, положил на наковальню. Взял молот.

— «Тяжёлый зараза»

Ударил. Железо расплющилось. Ещё удар… Получалось криво. Шляпка вышла кособокая, а остриё тупое.

Я сунул заготовку обратно в горн. Попробовал выправить. Снова бил молотом.

— «Ладно. Сойдёт».

Я сделал десять гвоздей. Кривых, но вроде, крепких.

После этого в избе стало чуть просторнее. Кровать заняла угол, освободив место, где раньше лежали дети. Глафира перенесла свою постель ближе к печи, и теперь между нами было хоть какое-то расстояние.

Но этого всё равно было мало. Я стоял посреди избы, оглядываясь.

— «Эх, нужна перегородка. Хотя бы простая.» — но даже тряпок для этого у нас не было. Пока. А про доски молчу. Стоили они дорого. Разумеется, у меня была пила. Но я даже примерно не могу сказать, сколько я времени потрачу, на то, чтобы распилить бревно на доски. Немного подумав, я решил, что спать на земле это крайне плохая идея, поэтому попросил соседских мужиков помочь принести брёвна из леса. Опять же за помощь расплатился копчёной рыбой. За три дня с помощью пилы я сделал кровать себе и Григорию с Глафирой. Раньше стол с лавкой стояли по середине, но теперь их убрали в угол, рядом с печкой. Места стало ещё меньше, но зато появилось некое подобие уюта.

* * *

Выспавшись, я утром пошёл к колодцу за водой.

Взял два ведра и коромысло. Ива увязалась за мной, топая следом.

— Митя, я тоже хочу воду носить!

— Тебе тяжело, будет надорвёшься. Вот подрастёшь, тогда пожалуйста.

— Нет, я хочу сейчас! — топнула она ножкой.

Я остановился и присел на корточки.

— Давай так, я тебе дам коромысло, ты его неси до колодца, а я обратно. Чтобы всё по честному было. Идёт?

— Ага, — обрадованно сказала она.

Хватило её всего на десять метров, после чего коромысло перекочевало обратно ко мне. В принципе, ничего неожиданного.

У колодца мы встретили Олену. Она несла два полных ведра, шла медленно, чтобы не расплескать воду.

— Митя!

— Привет, Олена.

Она поставила вёдра на землю, вытерла лоб рукой.

— Как дела?

— Нормально. Ты как?

— Тоже нормально. — Она взглянула на Иву, которая возилась со своим ведёрком. — Это кто?

— Ива. Дочка Глафиры. Она теперь с нами живёт.

Олена кивнула, разглядывая девочку. Ива тоже подняла глаза на Олену.

— Митя, а кто это?

— Это Олена. Дочка дядьки Артёма, — усмехнувшись ответил я.

Ива нахмурилась, оглядывая Олену с головы до ног. Потом вдруг заявила.

— Я! Я когда вырасту, буду жить с Митькой, как мама с Григорием! Я стану его женой.

Я чуть не подавился воздухом. Ей же три! Бл@ть, откуда такие мысли? Разве что Глафира вела какие-то речи с Ивой… Но что-то мне в такое верилось с трудом.

— Что⁈ — Олена покраснела, а глаза её расширились. — А я раньше это сделаю! — не подумав, выпалила она.

Тишина. Олена осознала, что сказала. Лицо её стало пунцовым. Она схватила вёдра, развернулась и побежала прочь, даже коромысло забыла у колодца.

Я стоял, глядя ей вслед, не зная, что и думать.

— «Что это сейчас было?»

Ива довольно улыбнулась.

— Я первая заняла место. Значит и выиграла.

Я посмотрел на неё сверху вниз.

— Ива. Ты это нечто…

Следующие дни я снова провел на реке.

Глафира старалась быть полезной. И так уж получилось, но в нашем тандеме я был главным. По моей просьбе она чистила и мариновала рыбу. Правда, уже без соли. Только травы, листья смородины и щепа дикой ранетки.

Сева помогал с щепой. Честно, я очень боялся доверять ему это дело. Но, как оказалось, зря. Парень даже в свои семь лет понял, что жизнь непростая штука. В общем, старался он изо всех сил. Ива… Ива была, как говорится, девочка-девочка. И при виде разделанной рыбы кривилась. Заставить её что-то делать было невозможно. Сразу сопли слёзы. Глафира была добра к детям и дочку очень любила. По местным меркам, я бы даже сказал, что она её разбаловала. Но по мне так, с трехлетки, пока самая лучшая помощь не мешать. И она с этой работой справлялась на отлично.

Разумеется, я рассказал Глафире о том, что произошло у колодца. На что та меня тоже удивила.

— Подслушала соседских девок, наверное.

— В смысле?

— Я такого точно не говорила. Разве что хвалила тебя перед детьми, говоря, что из тебя будет хороший хозяин. А про девок, то совсем не удивлена. Сейчас куда не плюнь, все про тебя говорят.