Часть 2 · Глава 9

Глава 9

1554 год, 11 июля, Вильно

Купеческая делегация вошла к Королю Польши и Великому князю Литовскому Сигизмунду II Августу с особым почтением. Строго следуя протоколу приёма. Да не с пустыми руками, а подношениями — специально привезёнными из Московской Руси мехами северными. Песцами да соболями.

— Что вы хотите? — вполне добродушно произнёс Король. — Говорите свободно.

— Государь, — осторожно произнёс старший в этой делегации, — мы хотели бы получить привилегию на право торговли московской лампой в землях коронных и княжеских.

— Московской лампой? — удивился Король. — Что сие?

— Да сущая безделица.

— И ради этой сущей безделицы вы поднесли Его Величеству мехов ценностью в многие сотни злотых[1]? — поинтересовался стоящий подле Короля священник.

Сигизмунд II Август скосился на священника и задумчиво хмыкнул. Его религиозные пристрастия были довольно любопытны и совершенно не типичны для эпохи.

На его правление в Польше и Литве пришлись самые острые и яркие фазы борьбы католиков с протестантами в этих землях. Но лично он в них практически не принимал никакого участия. Вообще. В какой-то момент, правда, когда в разгар войны за Ливонское наследство Папа установил дипломатическую переписку с Иоанном Васильевичем, он обиделся. И даже хотел ввести в своих владениях протестантизм. Но очень быстро остыл и вновь дистанцировался от этого вопроса.

В период же католической реакции борьбой с протестантами занимались не люди Короля, а нунции Святого Престола. Сигизмунд же вполне обычно для себя смотрел в сторону и не мешал им. Не помогая, но и не вредя.

И на то имелись разные причины.

Прежде всего, его воспитывала мать — ярая католичка, взрастившая в нём мечтательность и нерешительность. Совершенно неприемлемые качества для монарха в любую эпоху. И не только их. Строго говоря, его мама, Бона Сфорца, играла в жизни Сигизмунда огромную роль до самой своей смерти. Поговаривают, что она даже травила его жён из-за безумной к ним ревности, вынуждая Короля жить отдельно от них или без них, из-за чего у него не ладилась личная жизнь чуть более чем полностью, то есть Бона спровоцировала своими руками династический кризис в Польше и Литве. Ну и в целом она безгранично доминировала над сыном, который не мог с ней спорить и ей противиться. Во всяком случае, открыто. Это порождало тяжёлый и сложный психологический конфликт, через который Сигизмунд старался дистанцироваться от всего, к чему его насильно тянула мать. Будучи не в силах переступить через внутренние комплексы и открыто поднять против неё бунт, он перебивался тихим саботажем.

Так или иначе, но мужчиной Сигизмунд вырос хоть и вдумчивым, но мечтательным и крайне нерешительным, чрезмерно полагаясь на мнение советников…

— Действительно, — произнёс Король. — Что же это за лампа такая?

— Масляная лампа. — максимально обходительно заметил купец. — Просто ещё одна масляная лампа, которая светит ярче обычного.

— Вот как? И вы готовы её продемонстрировать?

— Да, Ваше Величество, — с явными нотками разочарования в голосе произнёс старший из купцов. Лица же остальных были под стать этому ответу — слегка скисшие.

Купец кивнул, и один из спутников достал небольшую серебряную чеканную лампу несколько необычного вида. Другой извлёк плоскую круглую деревянную флягу. Откупорил её. И осторожно заправил лампу. Капнул сверху на фитиль немного, чтобы он лучше пропитался. И, испросив дозволения, поджёг её от свечи, стоящей на подсвечнике.

Загорелась она обычным образом. Как вполне обыденная лампадка. После чего купец повернул кольцо, открывая духовые отверстия. И огонёк вспыхнул намного ярче. Существенно ярче. В семь, а может, и более, раз сильнее.

— Интересно… — произнёс священник, подойдя ближе, — очень интересно… И как же она работает?

— Нам то неведомо. Известно только, что если вот этим кольцом перекрыть дырочки сии, то гореть ярко она не будет. А если их открыть, то вот, сами зрите. Но вы не подумайте, в лампе нет ничего дурного. Смотрите — тут и кресты христианские всюду, и, как мне сказывали, их особо освящают при выделке.

— И кто же её удумал? Монах какой?

— Да… — небрежно махнул рукой старший купец, — помещик один.

— Помещик? — ещё сильнее заинтересовался священник. И скосился на Короля с очень выразительным взглядом.

— Что за помещик? — спросил Сигизмунд.

— Андрейка сын Прохора из-под Тулы.

— А откуда ты это знаешь? — осведомился священник.

— Так на самой лампе написано. Вон, глядите. По указу Царя сия надпись на всех лампах, выделанных на подворьях монастырских, ставится. Ибо в том есть плата. Андрей тот, как сказывают, пожертвовал сию лампу за шесть меринов и упоминание своего имени.

— Шесть меринов? — удивился Король.

— Беден он был. И службу не мог нести. Вот и сговорился.

— Занимательно, очень занимательно, — пробурчал себе под нос священник, осматривая лампу. — А что он за человек?

— Боже! Про него столько всяких слухов ходит, что, право слово, не хочу и говорить. Где там правда, а где ложь — и не разобрать. И мне не хотелось бы вводить нашего многоуважаемого Короля в заблуждение и морочить голову.

— Про простого поместного дворянина ходит столько слухов, что уважаемый купец в них запутался? — не на шутку удивился кто-то из присутствующих аристократов.

— Мне бы хотелось послушать, — подался вперёд Король в предвкушении интересной истории.

— Да про него болтают разное. — нехотя начал купец. — И что волхв он али ведун. И что волколак, что по собственной воле может в здоровенного белого волка обращаться да с иными волками разговоры вести. И прочее… Чего только кметы не ляпнут для красного словца.

— А что Церковь?

— Так в том и дело, что ничего. Я сам видел того Андрея, — заметил другой купец. — Он при всём честном народе ходил в церковь и крестился. Так что чушь всё это. Разве ж Всевышний дозволит нечисти в храм зайти?

— И то верно, — кивнул священник.

Строго говоря, католики не считали православных еретиками. Раскольниками — да, но не еретиками[2]. Во всяком случае, в те годы. Так что в целом адекватно воспринимали православие с точки зрения именно христианского вероучения.

— Только вот… — начал было говорить один из купцов, но ему други его ловко дали локтем, от чего он тут же заткнулся.

— Что-что? — насторожился священник.

— Да ничего. Просто глупости.

— Какие глупости? Я хочу знать! — поддержал священника Король.

— Государь, мы не смеем эту ересь произносить.

— Я позволяю. Сказывайте.

— С недавнего времени по Москве ходят слухи будто бы и не Андрей это вовсе, а старинный князь Полоцкий Всеслав Брячиславович из Роговолдовичей.

— Как так? — удивился священник. — Этот же князь преставился в незапамятные времена.

— Сказывают, будто бы туляки, когда сидели в осаде, притесняемые татарами, молили Всевышнего нашего Господа Бога о спасении и помощи. И он направил им его.

— Это же ересь! — воскликнул священник.

— Но почему именно его? — проигнорировав этот возглас, спросил Король.

— Неисповедимы пути Господни, — развёл руками один из купцов. — Никто этого не ведает. Да и неизвестно, точно ли это или обычная болтовня.

— А что Церковь?

— Молчит. Просто молчит.

— Ясно… — кивнул Король, задумавшись о чём-то о своём.

— Ты сказал, что видел его, — спросил священник у купца, что это сказывал. — Какой он?

— Раб божий, обшит кожей, — нервно улыбнувшись, ответил тот. — Отколь мне сие ведать? Я ведь его просто видел. Но разговоров с ним не вёл и дел не делал.

— И всё же. Что ты о нём можешь сказать? Ты купец. Глаз у тебя на людей намётанный. Сразу примечаешь, что многие через годы лишь узнаю́т. Не поверю, что это не так. Ибо в противном случае состояние своё ты не сколотил бы. Скажи, что о нём думаешь?

— Он неправильный.

— В каком смысле неправильный?

— Для простого помещика из Тулы он держится очень свободно и уверенно. Ни перед кем не гнёт спины. Он её вообще не гнёт. Даже кланяется по-особому, не сгибая её. Для князя же не чурается разговаривать с простыми людьми. Может даже с нищим поговорить. Не демонстрируя при этом своего пренебрежения и раздражения. Он прост и сложен одновременно. Неправильный. Непонятный. И… он выглядит опасным. Словно пёс, которого спустили с цепи и позволили драть прохожих, а он о том всю свою жизнь и мечтал.

— Интересно… А что ещё?

— Доспехи носит необычные. Старинные. Я такие на стенах старых храмов видел намалёванные. Такие — пластинка к пластинке. И шлем с лицом чеканным.

— А что он в Москве делал? Он ведь тульский помещик.

— Так к Царю приезжал. О чём-то с ним беседовал.

— К Царю⁈ — удивился теперь уже Сигизмунд, сильно заинтересовавшись. — И о чём же?

— Никому то неведомо, — произнёс другой купец. — Да только подарил Царь этому Андрею аргамака дорогого. Сказывают, что в добрую тысячу рублей. И пожаловал вотчину в Тульской земле.

Король со священником переглянулись.

Сказать, что они были удивлены и обескуражены — ничего не сказать. Молчание Церкви вкупе с этими чрезмерными дарами Царя выглядели совершенно неуместными в отношение поместного дворянина. Как простого, так и даже сотника.

— Ступайте, — тихо произнёс Король, которого это известие потрясло.

— Государь наш, а привилегию?

— Государь ваш должен подумать, — влез священник. — Через седмицу приходите.

— Но…

— Вы спорить с Государем будете?

— И лампу оставьте, — добавил Сигизмунд. — Я хочу её ближе посмотреть.

Купцы, недовольные и даже раздражённые, вышли из покоев. И как только за ними закрылась дверь, Король добавил:

— Того, что видел его, верните. Одного.

И тотчас же из зала вышел один из уважаемых мужей, задержав и вернув к Сигизмунду искомого купца.

— Ты их боишься? — спросил Король.

— Дело общее. Не боюсь. Но правы они оказались. Не стоило нам было про Андрея сказывать.

— Я подпишу вашу привилегию, если ты мне ответишь на все мои вопрос.

— С радостью, Государь! — воскликнул купец.

— Расскажи, не таясь, всё, что знаешь об этом человеке. Всё. Вообще всё. Пусть даже это и глупые слухи.

И купец начал болтать.

А Король и его свита — слушать, изредка задавая вопросы.

Рассказал же он всё, что знал о том, как юный отрок из нищего должника превратился за два года в самого богатого в Туле человека. О поединке с Петром Глазом и удивительном владении Андреем саблей. Об особой чистоплотности. О крепости малой, что он поставил в лесах, где славную оборону держал. О ляпис-лазури, которую откуда-то берёт. О светильном масле, которое выдумал, как делать. О делах торговых. О обществе помощи воинству. Не забыв упомянуть и про странности супруги его. И о том, что люди слышали, как они на незнакомых языках говаривали. И о песнях. И многом другом.

Всё, что знал, рассказал. Всё, что слышал. Всё, что додумал сам.

После чего Король подписал привилегию и отпустил окрылённого купца. С пометкой, правда, чтобы с прибыли от продажи ламп они бы платили по десятой части Королю и Святому Престолу. Последнее было особенно важно, так как купцы были литовские и придерживались православия, а потому от церковной десятины католикам освобождённые. Ведь на Руси такой практики не было, и Церковь держалась испокон веков по византийскому обычаю — за счёт правителя и его помощи.

— Это славная новость! — когда закрылась дверь за купцом, произнёс священник. — Теперь мы сможем уязвить этих схизматиков! Эко удумали мерзавцы! Супротив древних Вселенских Соборов пошли! Ересь Оригена была предана анафеме на Пятом Вселенском Соборе!

— А если это всё не просто слухи?

— Но ведь это ересь Оригена!

— Ты сам же говорил мне, что неисповедимы пути Господни. Разве Всевышний не мог совершить такого чуда?

— Мог, но…

— Вот давай и проверим, — подмигнув, произнёс Король, намекая на то, что им нужно приватно поговорить об этом деле.

— Да, Государь. Конечно, Государь, — почтительно произнёс священник и спешно удалился, делая вид, что ему не терпелось приступить к делу.

Король же задумчиво уставился на лампу.

Старинный князь из рода Роговолдовых внуков некогда правил полоцкими землями. Славно правил. Долго. И очень благополучно. Города укреплял. Торговлю множил. Ремёсла развивал. При нём Полоцк достиг своего наивысшего расцвета. Его наследники передрались промеж себя, а потому и потеряли власть над Полоцком. Это очень неприятная новость. Если там прознают о Всеславе и поверят, могут начаться волнения. Ведь при нём город процветал, как и вся округа. Он местный герой, настоящая легенда.

Но это — с одной стороны. А с другой, татары действительно представляли серьёзную опасность для Руси. Не только московской, но и литовской. И было бы недурно дать им укорот. Так что если это действительно божье провидение, то мешать ему не след. Тем более что он выгодно и Королю лично, ибо приведёт к укреплению южных земель его владений.

С третьей же стороны, Король прекрасно знал о ереси, про которую говорил священник. И не понимал, как такое вообще возможно. Ведь в силах Всевышнего воскресить Всеслава в его же теле. Тогда почему он так не сделал? Или это не Всеслав? И всё происходящее — политическая игра Иоанна Васильевича, который задумал что-то непонятное и явно нехорошее?

Так или иначе, но в этом вопросе нужно было разобраться…

[1] В 1554 году словом «злотый» назывались дукаты, поступающие в Польшу. Дукат — это золотая монета массой около 3,5 грамм. При пересчёте в серебро равная примерно 56 копейкам.

[2] В церковном обиходе термин «ересь» имеет значение серьёзного противостояния, основанного на разногласиях по фундаментальным идеологическим вопросам, а термин «раскол» означает меньшую форму разобщённости, вызванную прежде всего организационными вопросами или второстепенными идеологическими противоречиями.