Глава 5

Я, конечно же, забыла о советах Ильи Денисовича. Забыла про осторожность и благоразумие. Вообще ни о чем не помнила, порхала, как дурочка, представляя, как все это будет… Как Максим придет ко мне в гости и станет о чем-то говорить, опять – по-новому, совсем не так, как я привыкла его слышать в университете. И это будет моим личным, моим самым сокровенным воспоминанием, даже если потом ничего не получится. Я решила, что обязательно признаюсь в своем обмане, иначе потом запутаюсь, а строить отношения на лжи – совсем неправильно. Надеялась, что Макс меня сможет простить, ведь же не соврала в главном: мои-то чувства реальные, я их не придумала, не сочинила! Эта ночь была не похожа на все предыдущие: я металась и просыпалась, наверное, сотни раз, но не от кошмаров, а от томительного предчувствия. Никак не могла дождаться рассвета, чтобы встать, привести себя в порядок… И квартиру намарафетить, наверное, тоже бы не помешало… С утра носилась по дому, как шальная. Хваталась за все дела сразу, тут же бросала их, принималась наводить красоту на лице и голове… Тут же вспоминала, что я вообще-то не планировала показать Максу, как важно его появление, а значит, макияж и прическа будут смотреться нелепыми. Смывала все, к чертям, с лица, снова принималась за уборку. Хотела сгонять в магазин за вкусностями к чаю… Но Максим не уточнил время, когда придет, а звонить и уточнять показалось вроде как навязчивым… Пришлось выгребать запасы из всех шкафов и холодильника, расстраиваться… Заказывать в доставке пиццу, роллы, а к ним – мои любимые пончики и кексы. Угадала со временем для заказа: мне сообщили, что все выполнят очень быстро, потому что вечерний час пик еще не начался, кухня свободна, курьеры тоже. Я ошарашенно глянула на кухонные часы: стрелки на них уже давно перевалили за полдень. А во рту у меня еще не было маковой росинки, так забегалась и переволновалась. Когда в дверь позвонил курьер, бежала навстречу, чуть не роняя тапки. И есть хотелось, и было страшно, что Максим нагрянет, а у меня еще – шаром покати. Открыла, даже не спрашивая и не глядя в дверной глазок. А очень зря, как оказалось. Через порог, не спросив разрешения, ввалился какой-то незнакомый мужчина: в возрасте, рыхлый, полноватый. Он мог бы быть курьером тоже, если бы не пустые руки, не его наглое вторжение и какой-то очень злой, почти бесноватый взгляд. – Марина? – А вы кто такой? – Вахрамеев. О чем-то говорит эта фамилия? Я попятилась. В голове закрутился хоровод из самых нехороших мыслей. Похоже, это родственник Янки. Но… Это же очень страшно! – Что вам нужно? – Выкрикнула, а сама лихорадочно озиралась в поисках чего-нибудь тяжелого. Ждать от кого-то помощи – глупо. Придется самой обороняться, а он – мужчина, намного крупнее и явно сильнее меня. Может просто придавить, как мошку, я даже вякнуть не успею. Удушливой волной подступала паника. – Я пришел поговорить. – Дядька даже чуть отступил назад. Похоже, я его сама напугала диковатым выражением лица. – Не бойтесь, я не планирую делать ничего плохого! – Да? Откуда вы знаете мой адрес, и что вам нужно-то, в конце концов? – Его спокойный тон и приподнятые в примиряющем жесте руки позволили выдохнуть немного. От Вахрамеева не исходило агрессии. Скорее, это я ее себе придумала по привычке. – Узнал у дочери. Как она добыла эту информацию – простите, не в курсе. – Мужчина нервно оглянулся назад, в открытую в подъезд дверь. – Может быть, вы позволите мне войти, Марина? Я по важному делу. И такие вопросы на пороге не обсуждают. – Где гарантия, что вы не накинетесь на меня тут же? Я вас боюсь! – Да, я была в курсе: страх нельзя показывать. Агрессора только возбуждает, когда жертва показывает свою слабость. И если Янкин родственник пришел сюда со злым умыслом, нужно изо всех сил изображать безразличие и спокойствие… Бред какой! Если он хочет мне что-то сделать, то какая разница, по какой физиономии лупить – по счастливой или расстроенной? – Сегодня Яну вызывали в полицию. Потом приходили домой, с обыском. – С этой фразой из мужчины словно выпустили весь воздух. Он осунулся, прислонился к косяку, будто с трудом держался на ногах. Я только сейчас заметила, что он вообще плохо выглядит, и скорее сам попросит о помощи, чем станет на меня нападать… – Вы ее отец? – Да. – Проходите. Он больше не производил пугающего впечатления, может быть, сам такого и не планировал. Просто я себе накрутила страхов на ровном месте. А может, и сам Вахрамеев передумал, решил поговорить по-хорошему. – Вы не против, если я присяду? – Он прямым ходом прошел на кухню. Забавно: все мои знакомые всегда, появляясь в доме в первый раз, почему-то двигались именно туда. Словно это какое-то мистическое место, предназначенное для встреч и переговоров. А на самом деле, шляться посторонним здесь – просто негигиенично. Здесь люди еду готовят, и тут же ее принимают. Посторонняя белиберда упрямо лезла в голову, пока я наблюдала, как отец однокурсницы тяжело усаживается на табурет, вытирает шею и затылок белоснежным носовым платком, потом убирает его в карман… Вздыхает, глядя куда-то в сторону, избегая прямого взгляда. – Так что вы хотели? – Я знаю, что Яна вляпалась в неприятности. Не до конца понимаю, как сильно вляпалась… – Он замолк, то ли собираясь с мыслями, то ли надеясь, что дальше я сама договорю, за него. – Ну, я тоже не специалист. Вам лучше у юристов спрашивать. А может, у следователя, он вам более точно все расскажет. – Пожала плечами, деланно изображая безразличие. На самом деле, не могла понять до конца, рада или не рада тому, что мои обидчики, кажется нашлись: если это, действительно, была Янка, она быстро выдаст и всех остальных, можно считать, что всю свору поймают и выведут на чистую воду. Мне до последнего хотелось, чтобы все они получили сполна, чтобы страдали, мучились, раскаивались… Чтобы их посадили на самый долгий срок, в самую суровую тюрьму или колонию. Сейчас, глядя на отца Вахрамеевой, я вдруг начала понимать, что все эти обидчики – не какая-то безликая, безымянная масса, а реальные люди. Вполне возможно, что все – мои знакомые. И лютая ненависть, с которой я желала им всем издохнуть в мучениях, вдруг стала потихоньку исчезать. Рассасываться. Возмездия хотелось все так же. Но… уже не так яростно, что ли… – Да я примерно уже представляю. – Вахрамеев вздохнул, кашлянул, потер глаза большой красной ладонью. – Будущего нормального у моей дочери точно нет. – А у меня уже нет здоровья. – А теперь начал перевешивать эгоизм. Его, значит, будущее дочери волнует?! Прекрасно! А мог бы, для приличия, извиниться… Прощения попросить за свою кралю, почти убийцу. – И вряд ли оно когда-нибудь станет таким, как прежде. – Вы… сильно пострадали, Марина? – Мужчина сглотнул. Ему, как и мне, этот разговор давался очень нелегко. Но у меня оставалось все меньше жалости. – Это вам, наверное, потом расскажут. Я не знаю, можно ли сейчас давать такую информацию. Может быть, для следствия это не правильно. – Но… Все-таки… – Так вы у дочери-то спросите. Она ж наверняка запомнила, куда била и сколько раз. – Внутри начало потряхивать от ледяной крупной дрожи. Челюсть снова свело – нервное, и я теперь с трудом цедила слова сквозь зубы. Наверное, это выглядело как высокомерие. А по факту было мукой – говорить, не показывая, как мне это трудно. – Она ведь не одна была, да, Марина? – Взгляд мужика стал почти умоляющим. – Одна бы она просто не рискнула, не справилась, я знаю Янину… Наверняка, ее кто-то заставил! Моя девочка сама не могла бы! Я лишь горько усмехнулась. Вера родителей в своих чад порой доходит до абсурда. Можно подумать, кто-то над Янкой стоял и держал дуло пистолета у виска. – Вам все расскажут, я думаю. – Янина совершеннолетняя. Меня не пустили с ней. – Ну, логично… На то, чтобы дел наделать, ей ваша помощь не потребовалась. Теперь сама и отвечать должна. – Марина, вы понимаете, если преступление групповое, это же сразу добавит вины! И срок, и тяжесть наказания! Это же… Это же страшно! – Умоляющие глаза отца, который, видимо, сегодня постарел на сотню лет из-за любимой дочери. Равнодушные глаза мужчины, которому глубоко плевать на дочь другого человека и на ее страдания. – Конечно. С толпой одному справиться намного сложнее, чем с одним нападающим. Я считаю, все правильно, наказание должно быть сильнее. – Марина. Я… понимаю, что вам было очень тяжело все это перенести… – Да что вы? – Лютая обида на несправедливость внезапно придала мне сил. Хотелось колоть и жалить. Мой отец, вполне возможно, тоже пытался бы меня выгородить в подобной ситуации, но есть одно большое но: я бы никогда в такую историю не попала. – Но вы ведь уже пережили это. – Он опять тяжело сглотнул. Похоже, заранее заготовленная речь плохо получалась. – Давайте, не будем ломать судьбу еще одному человеку? – Вот как? – Я оттолкнулась от стены, за счет которой только и держалась. Выпрямилась. Как будто туго свернутая пружина внутри со звоном щелкнула, начала вибрировать, раскачивая мои эмоции. – И что же вы предлагаете? Просто забыть и простить? – Я дам вам денег, чтобы вы забрали заявление. – Серьезно? Считаете, что так можно? – Ну, будет сложно замять, конечно, я узнавал… Но мы хотя бы смягчим как-то, отделаемся минималкой… – Как вы цените свою дочь… – И как вам плевать с высокой колокольни на меня… – Она у меня одна. Поздняя. Мать не переживет, если с Яной что-то станет. – Угу… – Сколько вы хотите, Марина? Я готов отдать все, что есть! Только не губите мою девочку! Нужно было ответить сразу, что девочка сама себя погубила, и выгнать его. Но озлобленная, измученная кошмарами и паникой часть меня желала большего. Она не хотела поступать красиво и по справедливости. Я назвала сумму. Такую, от которой волосы зашевелились бы у самого богатого человека из моих знакомых. Янка точно была не из самых богатых, поэтому я била наверняка. – Сколько?! – Вахрамеев тоже растерялся. – Но… Это же нереально! Где я столько возьму? Марина, побойтесь Бога! Это уже… Вы на чужой беде хотите нажиться? Зубы сами по себе изобразили оскал. Не для испуга, а для демонстрации. – Что вы так улыбаетесь так странно? – Я не улыбаюсь. Я вам показываю. Здесь половина – пластмасски. – Стукнула ногтем по верхним, для наглядности. Чтобы их поставить, я потратила все сбережения. Иначе бы нечем было не то, что улыбаться, а просто жевать. – Кгхм… – Но пластмасски быстро приходят в негодность. А чтобы сделать нормальные зубы, на место тех, которые мне ваша любимая Яна выбила, денег нет у меня. И это была правда. Я почти смирилась с тем, что придется долго зарабатывать и еще так же долго мучиться, приводя свою несчастную челюсть в порядок. Врачи сказали – повезло, что кости остались целы, иначе было бы совсем все плохо. Но… ходить с пластмасской на присосках в моем возрасте – тоже не самое большое удовольствие. Пришлось вываливать за лечение все, что было у меня на счете. Родители расстроились, но поверили, что лечение потребовалось из-за нервов, экологии и не очень правильного питания. – Марина, давайте обсудим, все-таки. Мне на такую сумму даже кредит не дадут… – Я все сказала. Извините, не знаю, как ваше имя-отчество. Но, кажется, нам больше нечего обсуждать. На самом деле, я не взяла бы от него и эту сумму. Любую, какую бы он ни принес. Откупиться – самое простое, что можно придумать. Мне хотелось, чтобы Янка страдала, и ее подельницы тоже. – Я уйду. Но вернусь. А вы еще подумайте. Понимаю, что вам сложно сейчас об этом… Но не надо пороть горячку, Марина. Это же потом на вашей совести останется! – О совести со своей дочкой, пожалуйста, поговорите. А со мной не надо. Уходите, пожалуйста. Разговор высосал из меня все силы. Этому человеку даже в голову не пришло, что можно хотя бы попросить прощения за дочку, посочувствовать, предложить какую-то помощь… Хотелось нырнуть в ванну с хлоркой и не вылезать оттуда, пока с кожи не смоются отвратительные ощущения от встречи. Он не стал настаивать. Наверное, решил, что пауза поможет мне одуматься. Глянул с укором, снова вздохнул и потопал к выходу. Не успела отщелкнуть замок, как в дверь опять позвонили. Открыла. – Привет, Марина! – Лицо Макса выглядывало из-за букета цветов, который он мне вручил торжественно. – Максим? А ты что здесь делаешь? – Лицо Вахрамеева приобрело какой-то нездоровый оттенок. Он к этой встрече был явно не готов. Максим, кажется, тоже… – А вы, собственно, кто? – Северов, как ни в чем не бывало, шагнул в коридор. Его присутствие постороннего мужчины ни капельки не напрягло и не смутило. Вахрамеев как будто не слышал вопроса. – Ты тоже пришел за Яну просить? Бесполезно. Эта стерва хочет из нас денег высосать. Твои цветочки тут не помогут! – Еще немного, и он бы сплюнул в мою сторону. Удивительно, что сдержался. – Стоп. Почему он должен просить за Яну? И откуда вы его знаете? – Сюжет из какого-то сюрреалистического фильма, разыгравшийся в моем коридоре, заставил напрячься. – Марин, что это за человек? И что ему нужно от меня и тебя? – Северов нахмурился, пытаясь вникнуть в происходящее. Ну, или опять играл отменно… – Ха! Ничего себе, ты переобулся… – На лице Янкиного отца заиграла нехорошая усмешка. – Понял, что у дочки беда, тут же сделал вид, что ни причем?! – У Максима проблемы с памятью. Не видите, что он тоже весь побитый? – Зачем-то вступилась за парня. Зря, конечно. Нужно было досмотреть этот фарс до конца, не вмешиваясь. – Еще скажи, что и здесь моя дочь виновата! – Знаете, если вы сейчас не уйдете, я напишу еще одно заявление. Теперь – на вас. – Да пиши что угодно! Если ты дура такая, туда тебе и дорога! Все равно, не сможешь ничего доказать! – У подъезда висят камеры наблюдения. По записям можно доказать, что вы ко мне приходили… У меня уже ничего не осталось к этому человеку, кроме брезгливого отвращения. И еще – любопытства: откуда он, все-таки, знает Макса? И что это за намеки, что Север должен просить за Янину? Только из-за этих вопросов я не позволила себе вытолкать Вахрамеева из квартиры. – Так я пришел извиниться за дочь, спросить, может, какая-то помощь тебе нужна… А ты сразу счет выставила. Вместо помощи решила разбогатеть на чужих ошибках! – Зато теперь ваша дочь их больше не совершит. Наука, заметьте, достанется ей совершенно бесплатно! – Марин, что происходит, можешь ответить? – Северов, до того молчавший в сторонке, решил вклиниться. – А ты так и будешь притворяться, что просто мимо проходил? Сначала с одной девчонкой мутил, а я сразу Яне говорил, что с тобой нельзя связываться, темная лошадка! Теперь к другой переметнулся, да? От греха подальше? – Да. А еще я сам залез в темную подворотню и много-много раз стукнулся головой об стены. Потом на землю упал и как давай валяться! Сам себе сотрясение организовал. – Да черт вас разберешь, чертовых тиктокеров! В голове опилки и дерьмо, а потом нормальные люди из-за этого страдают! Вахрамеева уже окончательно несло. Он был зол, расстроен, разочарован и сломлен. Но вместо того, чтобы поискать пробелы в воспитании дочери, почему-то начал обвинять в ее преступных шалостях весь мир. – Как только у меня восстановится память, мы с вами обязательно поговорим на эти темы. Обещаю. А пока, простите, не понимаю, о чем идет речь… Снова появился тот самый Макс Северов, к которому я привыкла: холодный, отстраненный, циничный. Смотрел свысока, говорил, как будто слова выплевывал, и каждое было наполнено ядом. – Еще посмотрим, кто виноват. Может, ты Янку на все это и подбил! И тебе надо сажать, а не ее! – А кто такая Яна? – Неделю назад была твоей девушкой. Ты ее только что под венец не тащил! Я прикрыла рукой глаза. Сюр продолжался, делая мне все больнее. Последние месяцы я не ходила в универ, перевелась на дистанционное обучение, спасибо, что деканат пошел навстречу. О том, что у Макса отношения с Яной, я даже не догадывалась – все пропустила. – Да? А почему же тогда ко мне в больницу пришла Марина, а не Яна? – И слава Богу, что не пошла! Еще ей не хватало навещать всякое отребье! – Мужик, либо ты сейчас уйдешь по-хорошему, либо я тебе двину. А камеры запишут, что ты оступился на лестнице и покатился. А я тебя догонял, пытался поднять, помочь, но ты вырывался. Мне терять нечего – еще немного, и справку выпишут, с которой только лечат, а не сажают. Хочешь проверить? Максима, очевидно, задела последняя фраза. Он не вспыхнул, а еще больше заледенел. Но от него повеяло такой приглушенной яростью, что стало очень не по себе. – Я припомню! И когда тебя посадят, сделаю все, чтобы еще больше утопить! У моего порога образовалось уже целое столпотворение: за спиной Максима нарисовался тот самый курьер с пиццей и сладостями. – Уйдите, пожалуйста. Нам с вами больше не о чем говорить. – Устраивать сцену на глазах постороннего человека было бы откровенной глупостью и абсурдом. – Иначе я, действительно, вызову полицию. – Я уйду. Уйду. Но вы еще обо всем пожалеете! – Как скажете. До свидания! Мы втроем – я, Максим и курьер, – проследили взглядами, как мужчина удаляется к лифту. Лучше бы он в бездну сгинул и больше никогда не появлялся. Заказ забрала за три минуты. Макс не позволил мне заплатить, сказал, что раз пришел с пустыми руками, должен компенсировать свою глупость хотя бы так. А я уже так устала, что спорить и что-то доказывать просто физически не могла. И его приход уже совсем не радовал. – А вечер перестал быть томным, да? – Максим наблюдал, как я насыпаю заварку в чайник, выставляю на стол посуду, нарезаю пиццу и выкладываю сладости. Наверное, надо было о чем-то разговаривать с гостем. Скорее всего, стоило как-то сгладить неприятное впечатление… Но я не могла так сразу переключиться. Хотелось обдумать произошедшее, переварить. Возникли новые вопросы к Максу. Очень много разных вопросов, и главное, что меня волновало – его отношения с Вахрамеевой. А если они до сих пор не расстались? Если он считается ее женихом? Я, получается, увожу парня у одной из своих обидчиц? Да даже если и не с Янкой он сейчас, а с какой-то другой девушкой – это же все равно неправильно, как ни крути! – Ты знаешь, он томным стать и не успел. Я весь день носилась, как сумасшедшая. А потом пришел… этот… – Передернулась от неприятных воспоминаний. – Что он хотел? – Максим не пожелал садиться за стол, хоть я и не раз ему намекнула на это. Стоял, наблюдал. Время от времени перемещался, чтобы не путаться под ногами. Нервировал своим присутствием нещадно. Я не знала, чего от него ждать. Еще утром мечтала и надеялась на романтику… Пусть бы это были просто нежные взгляды сквозь дымку, парящую над чашкой горячего чая. Все равно же – круто! – Пришел просить за дочку. Чтобы я забрала заявление. – Ты же говорила, что виновников не нашли? – В его вопросе не звучало ничего лишнего. Простой интерес человека, которому не все равно. А я же вслушивалась в каждое слово, искала подоплеку и не находила ее снова. – Вчера появились новые сведения. Одна подозреваемая есть. – Не стала вдаваться в подробности, от греха подальше. Во-первых, уже научилась, что детали следствия нельзя никому разглашать, а во-вторых – кто знает, может, Макс через день опомнится, вернется к Янке и все ей расскажет?! – Дочка этого хмыря, что ли? – Да. Она самая. – И почему ты ее простить должна? У нее справка из психдиспансера? – При чем здесь справка? – При том, что такое поведение можно простить только душевнобольному. И то – не простить, а закрыть его куда-нибудь, как общественно опасного идиота. – Мне она всегда казалась нормальной… На нездоровую не походила. – Помялась, но все же добавила, прекрасно понимая, что рискую: – И ты, похоже, ее дурочкой совсем не считал… – С чего такие выводы? – Ну, судя по рассказам ее отца… Он, кстати, даже не сказал свое имя и отчество, только фамилию назвал. – Судя по его рассказам, я был дебилом, до того, как потерял память. Еще одно доказательство в копилку… – Он присел, наконец-то, развернув стул задом наперед, оседлал его. Интересно, это рефлекс такой? Раньше Северов очень любил так делать… Иногда, если очень хотелось поязвить, я в душе называла его недоделанным ковбоем. Просто, чтобы свои пылкие чувства хоть немного притушить. – А теперь у тебя есть шанс стать нормальным человеком? Так, что ли? – А ты веришь, что это так работает? Серьезно, Марин? – Его глаза заискрились чем-то теплым и живым. Я начала уставать от бесконечного количества его новых личин, от необходимости постоянно угадывать – что это за Максим опять? Я его знаю? Или кто-то новый? – Мне хочется верить, что все люди хорошие изначально. А плохими они становятся под влиянием внешней среды. – А теория, что в нашей основе лежит звериная сущность? И все мы – нелюди, под тонким наносным слоем воспитания? О таком ты не слышала разве? Он очень любил спорить на такие темы. Все, что касалось психологии, социологии, философии человеческого общества, не могло не касаться Макса. Он с пеной у рта доказывал свою точку зрения, выуживая из памяти такое количество всевозможных фактов, опытов, примеров и учений, что даже преподаватели иногда сдавались. А порой мы могли целую пару сидеть и наблюдать за дискуссией. Препод занят, студенты свободны, что еще можно просить у жизни? – Макс, вот только не нужно меня сейчас грузить. Я успела много всего передумать за последнее время. И ты меня ни за что не убедишь, что люди имеют право вести себя по-звериному…. – Почему ты замолчала? – Я подумала, что зверьков еще можно понять. Хоть какое-то есть объяснение. А вот… – сглотнула, подбирая слова, стараясь побороть эмоции. – Вот как понять равнодушие, Максим? Почему они мимо проходят и не замечают, что кому-то плохо?! – Страх? – Ну, хорошо. Допустим. А те, кто транслировал видео в сеть? И те, кто смотрел, комментировал, ставил лайки? С ними-то что? Я не помню, чтобы животные так вели себя. Ни одного примера, Макс! Он посерьезнел. Лицо стало жестким, скулы обозначились резче. Глянул исподлобья, потом выцедил: – Не знаю. Я пожала плечами в ответ. Романтический вечер как-то совсем не сложился. – Иди сюда, Марин. Не стоит грузиться из-за этого отребья. Ты их все равно не исправишь. – Словно прочитав мысли, Макс потянул меня за руку, заставляя усесться к нему на колени. – Я пришел совсем о другом разговаривать. – Извини. Я не хотела. Но так вышло. – Отхлебнула чай, чтобы сгладить неловкость. Как-то совсем неожиданно он тему сменил и перешел от слов к делу. – Ты офигенно пахнешь, Марин. – Ощутила, как Максим провел носом где-то рядом с шеей, от затылка и вниз, к вырезу футболки, разгоняя по спине сотни теплых, волнующих колючек. – Не надо так делать, не предупреждая. Я чуть не подавилась… – Выдавила из себя неловкую улыбку, совсем уже не понимая, как реагировать. К таким активным боевым действиям я не готовилась вовсе. Одно дело – разговоры о душе и высоком, совсем другое – внезапное соблазнение. А Максим, однозначно, меня соблазнял. Легкое прикосновение губ под самой мочкой уха – и я выпрямилась, будто кол вставили. Не потому, что не приятно, а потому, что наоборот. Мозги еще что-то там пытались прокумекать, сопоставить, а тело реагировало, как у кошки: если гладят, нужно еще что-то под руку подставить. – Максим… Остановись, пожалуйста… – Крайне сложно, когда остатки мозгов пытаются спорить с твоим же собственным телом. Мне очень хотелось, чтобы он не останавливался. Просто дико этого хотелось. Но в голове крутились тысячи разных «но»: мы с ним впервые наедине, и он уже такое себе позволяет? И считает, что я тоже должна воспринимать как должное? Или, все же, Максим поверил в нашу горячую взаимную любовь, которая была до нападения, и теперь ведет себя так, как вел бы с любой другой, раз она вроде как его пара? Или это вообще проверка меня на искренность? Попытка вывести на чистую воду? – Не переживай, Марин. Я не перейду за рамки. Ничего лишнего не сделаю. Просто… – Он как-то странно вздохнул, прижимаясь губами к моей коже, вызывая новую волну приятной дрожи, которая никак не была связана с его словами. Просто невероятно здорово ощущать, как он ко мне прикасается… Я затихла, застыла, ожидая, сама не понимая, чего больше: когда он продолжит говорить или же начнет целовать с того места, на котором остановился. – Очень странно ощущать, знаешь? Я как будто никогда раньше тебя не трогал, даже вот так. Тело не помнит ни твоей тяжести, ни запаха, ни вкуса. Руками обнимаю – приятно, да. Но все это как будто в первый раз. Хотя сами движения – вполне привычные. Мне не нужно думать над тем, как правильно что-то делать, все происходит само собой… В его голосе звучали нотки грусти, любопытства, разочарования… Я замерла, как тушканчик перед лицом опасности: бежать нельзя, лучше притвориться столбиком. И покорно ждала момент, когда же Макс мне выскажет всю правду: потребует, чтобы призналась в своей лжи. Надо было делать это сразу, с порога. Тогда было бы проще и легче, а сейчас уже очень сложно. Мне слишком понравилось, как у Севера получается быть ласковым и нежным. Это же невозможно сыграть! Ну, во всяком случае, я в этом уверена! Если в человеке мягкости нет, она ни за что не проявится вот так… Максим пропускал сквозь пальцы пряди моих волос, и даже как будто ими любовался. – Максим, я… -Слова застряли в горле. Так отвратительно было ощущать себя лживой дрянью. Так упоительно – ловить его трепетное дыхание на своей коже. – Не спеши. Я сейчас отпущу… Просто надеялся, что получится… Вспомнить хотя бы что-нибудь… – Теперь в его словах сквозила грусть и горечь. – Не получится, Максим. – Перехватила его ладонь, которая уже легла на мое плечо и начала поглаживать снова. Закрыла глаза: он поднес мою руку к губам, поцеловал костяшки пальцев , каждую, бережно, осторожно, спустился чуть ниже, к запястьям. В душе внезапно вспыхнула зависть к Янине, горькая, злая, обжигающая: наверняка, она-то все его ласки успела испробовать сполна. За них, наверное, можно и с ума сойти, и до последнего бороться. Я ее не пыталась оправдать, но начала как будто понимать. Самую малость… – У нас с тобой… У нас не было раньше такого… Поэтому нечего восстанавливать. – Я уже понял. Ждала, что вот сейчас он скинет меня с колен, обвинит во лжи, предательстве, в чем-нибудь еще гадком, и будет прав. Сердце защемило от боли. От предчувствия близкого конца… того, что еще и не началось толком. – Ты не такая, я вижу уже. С тобой нельзя вот так, запросто: прийти, обнять и разложить на кухне. – Вот и вернулся привычный Макс… – я хмыкнула от неожиданности, улыбнулась. С таким – чуть циничным и резковатым, говорить было проще и легче. Я знала, к чему готовиться. Понимала, как реагировать на его шутки – делать вид, что мне действительно смешно. – Прости, я не хотел быть грубым. И ты, действительно, не такая. Мы проскочили опасный поворот, на котором нужно было обязательно признаться во всем. Это было бы вовремя и правильно. Но я не призналась, а теперь нас несло совсем в другую сторону. – Ага. Я хрустальная ваза какой-нибудь там династии Цын. Или Цзян. Уже и не припомню точно. Любоваться можно, а трогать и дышать – нельзя. – Наверное, я просто еще не заслужил того доверия, после которого все можно… – Или я… – Попыталась снова вернуться к нужной теме. Видит Бог, я честно пыталась! – Слушай, уже не так и важно, Марин, что там было раньше. Не вспомню – и черт с ним. В настоящем мне все очень-очень нравится! Как ни в чем не бывало, этот фокусник перекинул мои волосы на другой плечо, оголив шею, и снова начал дышать на нее, отнимая мое дыхание. Боже мой… А ведь мы с ним почти не разговаривали! И не целовались ни разу! А мне хотелось растечься лужицей, чтобы Макс собирал ее своими теплыми руками и губами! Как мало надо для счастья, оказывается… Стоило только подумать об этом, как Северов добрался до моего лица. Пощекотал своей чуть отросшей щетиной мой подбородок, заставляя закинуть голову выше, почувствовать себя уже полностью открытой и беззащитной, лизнул шею, почти неуловимо… от яремной впадинки до самого верха… – Макс… – его имя прозвучало как-то сипло, еле слышимо. У меня почти не осталось сил, чтобы оставаться на плаву. – Да, Марин? – Пальцами взялся за мой подбородок, повернул лицо к своему, уставился прямо в глаза. – Что ты хотела сказать? Я смотрела на свои отражения в его радужках. Пыталась вспомнить, кто это такая, и чего она хотела только что… Но вместо воспоминаний любовалась переливами темных крапинок на зеленоватом фоне. – Я думала, у тебя карие глаза… А они – зеленые. – По делу высказалась. Вот прямо точно, как планировала. – Ты классная, Марин. Я даже счастлив, что приходится заново тебя узнавать!