Глава 5

День тлел медленно, словно отсыревшая газета. Время застыло — стрелки часов едва ползли, увязая в окутавшей дом тишине. Я завернулась в плед, села на подоконник с чашкой чая и уставилась в окно. За стеклом моросил дождь — такой мелкий, что его невозможно было услышать, только заметить по блестящей глазури на листьях и мутным ручейкам на стекле. Густой туман обнимал деревья в саду, словно навязчивый любовник.

Я не знала, куда себя деть. Без мужа, без детей, без необходимости готовить ужин или куда-то бежать — будь то школа, многочисленные кружки, куда я водила мальчиков, или салон красоты. Пространство казалось пустым, а тишина — слишком звонкой. Чтобы ее разбавить, включила телевизор. Попала на какой-то фильм, но так и не смогла понять чужой речи. Британский акцент оказался для меня слишком сложным. И это пугало. Я-то думала, что переезжаю в страну, где у меня не возникнет языковых проблем.

«Ничего. Все как-то да будет. Это далеко не самый сложный момент в моей жизни. А уж мне есть с чем сравнить», — утешала себя я.

Слезла с подоконника и все же попыталась разжечь камин. Долго возилась с дровами, зажигалкой, дверцей. Но когда пламя весело вспыхнуло, отбрасывая золотистые отблески на стены, стало понятно, что это стоило всех мучений. Села прямо на пол, обняв колени. И уже нисколько тому не противясь, позволила памяти разгуляться.

Первым почему-то вспомнилось рождение Адама. Моего первенца. Это было сложно. Психологически я была не готова к тому, чтобы стать матерью. А может, и физиологически не была… Почему-то же мне было так нечеловечески больно! Так больно, что на восьмом часу схваток я подумала, что умру. Но как-то мне все же удалось справиться.

Я почти не помню момента, когда Адама положили мне на грудь. Да и первые месяцы его жизни прошли для меня как в тумане. Ночами он почти не спал, из-за чего, естественно, и мне не до сна было. Из-за недосыпа и смертельной усталости никак не удавалось наладить грудное вскармливание. Грудь каменела и болела так, что хотелось кричать от боли. Один врач сменял другого, Вахид в основном пропадал в столице, а я медленно сходила с ума.

В тот день Адам рыдал особенно громко. Я пыталась его покормить — он отталкивал грудь. Пыталась сцедить молоко — но все без толку. Он плакал, я плакала вместе с ним. Обессиленная, вот как сейчас, опустилась на пол прямо в детской, прижала колени к груди и в голос разрыдалась.

Я даже не заметила, как вошел Вахид. Я вообще его не ждала. Он опять ездил по каким-то делам. Все наше общение с мужем сводилось к коротким созвонам несколько раз в день. Как вдруг — глухой щелчок двери. Его стремительные шаги в коридоре. Байсаров зашел в комнату. Посмотрел на меня — бледную и растрепанную. На синего от крика сына. Сжавшись в ожидании упреков, что я беспомощная, слабая и ни на что не годная, раз не могу справиться с ребенком, я, к слову, так их и не дождалась. Вместо этого Вахид снял с себя куртку, подошел к колыбельке и осторожно взял Адама на руки и принялся легонько его укачивать. А потом куда-то его понес… Вернулись они с бутылочкой, которую Байсаров лично приготовил для сына.

— Врач сказал, он плачет, потому что голодный.

— Ты говорил с врачом?

Вахид пожал плечами, с нежностью глядя на с жадностью и рыком поглощающего смесь Адама. И так ладно у него выходило с ним обращаться! Будто он делал это не в первый раз. Я на его фоне почувствовала себя настоящим ничтожеством. Особенно когда Ваха сел на пол рядом со мной. И устало прикрыл глаза.

— Ты сама-то ела? Осунулась вся.

— Не успела. Он сегодня беспокойный.

— Иди, поешь. Я посижу с ним.

Кивнув, я так и не смогла сдвинуться с места. Все смотрела и смотрела на мужа. И слезы… Уже не боли или усталости, а облегчения, что я больше не одна, катились у меня по щекам.

В ответ Вахид усмехнулся своей фирменной нагловатой улыбкой и небрежно закинул свободную руку мне на плечи. Не приласкал, нет… Но дал мне самое важное — свое присутствие. Без слов. Без обвинений. Может быть, именно в тот вечер я в него и влюбилась. Приняла его, не потому что надо. А всем своим измученным маленьким сердцем, ищущим тепла и взаимности. Тогда я решила: он — мой. А я — его. И этой веры мне хватило на долгие годы. Даже когда все вокруг кричало, что я ошиблась. Я любила, я верила и чего-то ждала.

В реальность меня вернул звонок телефона. Сердце екнуло. Я вглядывалась в знакомую комбинацию цифр, но от волнения никак не могла вспомнить, кому принадлежит этот номер. Мама-мама… Кому ж ты меня сдала?

— Мам? Это я… Адиль.

Он мог не представляться! Я сразу его узнала. Мой средний. Самый похожий на меня и внешне, и по характеру. Не могу сказать, что я как-то его выделяла, и что больше его любила… Нет. Просто в силу похожести его воспитание давалось мне гораздо легче.

— Сынок, — выдохнула я, сжимая трубку. — У тебя все хорошо?

— Вообще-то это мои слова, — хмыкнул Адиль в ответ. Я с силой закусила губу, чтобы не засмеяться. От облегчения — потому что он говорил со мной вполне доброжелательно. От тоски… Я так соскучилась!

— У меня все хорошо.

— Точно? — его голос звучал сдержанно, но в нем чувствовалось беспокойство. — Я видел твой пост. И мне нужно было услышать тебя, чтобы удостовериться, что ты не шутишь.

— Я не шучу! — то ли всхлипнула, то ли засмеялась.

— Значит, тебя не держат в заложниках?

— Нет.

— И ты реально по доброй воле ушла от отца?

— Да. Я понимаю, вы сбиты с толку…

— Это мягко сказано! Он сделал что-то? Как-то тебя обидел?

— Нет! — воскликнула я, ни в коем случае не желая настраивать детей против Байсарова.

— Тогда что не так, мам? Он ничего не понимает! Что на тебя нашло?

— Папа так сказал? — взволнованно встрепенулась я.

— Примерно… — ответ Адиля прозвучал уклончиво. — Он хочет с тобой поговорить. Почему ты не дала ему этого шанса? Я не осуждаю, мам. Просто это все очень крипово.

— А разве кто-то меня послушал бы?

Адиль взял паузу, потому что и он, и я понимали — скорее всего — нет.

— Но теперь-то отец не против поговорить.

Сердце оступилось в груди. Как нога в пустоту за краем ступени. На самом деле я, возможно, тоже хотела бы обсудить все, как есть. Без оглядки на роли и иерархию. Честно. Больно… Может быть, впервые так откровенно.

— Думаешь, мы могли бы встретиться?

— Ну-у-у… Если ты вернешься. У него какие-то проблемы в порту.

— В смысле? Он таки улетел?

Я отвела телефон от уха и, прижав микрофон к груди, затряслась в приступе горького смеха. Все же я неисправимая дура. Конечно, конечно, он улетел. Тем же самолетом, которым мы планировали улететь вместе. Неужели я и правда думала, что такая мелочь, как развод, станет на пути у его планов?

— Говорю же — проблемы в порту. Один из танкеров потерпел крушение. Ты новости не смотрела?

— Нет. Надеюсь, все живы.

— Обстоятельства выясняются. Мам…

— М-м-м?

— Поговори с ним.

— По телефону? — усмехнулась я.

— Почему нет? — удивился Адиль.

Малыш… Что с него взять? Для его поколения, наверное, нормально обсуждать такие вещи по телефону. Мне же… непонятно — зачем. О чем говорить, тем более на расстоянии, если и так все ясно? Если у Байсарова даже сейчас, когда я ушла, не нашлось времени на то, чтобы хотя бы попытаться меня удержать? Так, выходит, он хотел этого разговора? Вот так, да?! Так? Боже мой, почему это даже теперь больно?

— Потому что, если бы для него действительно был важен этот разговор, он бы немного иначе расставил приоритеты.

— Мам, — сдулся Адиль. — Ну что вы как дети, правда?

— Так ведь старики — те же дети, — усмехнулась я. — Разве ты не слышал?

— Ну, какие вы старики?

— И правда. Еще жить и жить. И лучше бы, чтобы эта жизнь оказалась счастливой.

— Разве ты была несчастлива с папой?

— По-разному. Я очень благодарна ему за вас. Но вы выросли, а больше нас ничего не связывает.

— Это очень абстрактное объяснение.

— Другого не будет.

Ну, не рассказывать же мне еще и им, как это больно — жить и любить человека, который тебе изменяет? Как сильно это разрушает, подтачивает изнутри. Как унижает, как заставляет опускаться до вещей, которые я в адекватном состоянии ни за что бы не стала делать: следить за ним, читать переписки, обнюхивать одежду. И медленно умирать.

— Мам…

— Адиль, ты же как-то нашел мой номер?

— Ну, да, — стушевался сын.

— Раз ты смог выторговать его у бабушки, то и твой отец наверняка смог бы, будь на то его воля.

— Ты страшно его оскорбила!

— Тогда тем более, сынок. О чем нам говорить? Расскажи лучше, как ты? Что там с твоей работой?

Чтобы не ставить сына в неловкое положение, я не стала выпытывать у него, что по поводу нашего расставания с Байсаровым говорят его братья. Адиль и так сделал больше, чем я ожидала. И за это я любила его еще сильнее.

С небольшой долей энтузиазма, но с искренним желанием сменить тему, Адиль начал рассказывать о короткометражке, которую ему предстояло снять в качестве творческой работы. Его голос стал живее, спокойнее, и я слушала, в отчаянии прижимая трубку к уху, потому как не могла прижать к сердцу своего мальчика. Мне ужасно их всех не хватало! Не знаю, что бы я делала, если бы Адиль от меня отвернулся. Решиться на уход от Байсарова оказалось гораздо легче, чем жить с последствиями этого решения.

— Ладно, хороший мой, у нас уже поздно. Буду ложиться.

— У тебя все есть? Деньги там…

— Адиль, я не пропаду. Честно. Уж об этом можешь не беспокоиться.

— Отец кричал, что перекроет тебе все счета.

— Я и не планировала пользоваться его деньгами.

— А что ты планировала?

— Найти работу, — выпалила я.

— Мам, ты шутишь?!

— Думаешь, я ни на что не гожусь? — с грустной усмешкой спросила я.

— Думаю, ты достойна большего, чем тебе могут предложить, — выкрутился Адиль. И эти его интонации до того напомнили мне Байсарова, что я непроизвольно стиснула зубы.

— Давай мы вернемся к этому разговору, когда нам будет что обсуждать?

— Лучше к отцу вернись, — буркнул сынок, прежде чем оборвать связь. Я усмехнулась. Да, он мог как угодно со мной разговаривать. Лишь бы в принципе говорил… Я надеялась рано или поздно наладить отношения со всеми своими детьми, и то, что Адиль не отвернулся от меня изначально, уверена, станет большим подспорьем в этом нелегком деле.

Почувствовав голод, я отложила телефон и спустилась в кухню. Плита опять выделывалась. Поэтому я включила электрическую духовку и на скорую руку замесила тесто. В отсутствии мужа, равно как и в необходимости поддерживать красоту, были свои плюсы. Я могла больше не бояться поправиться, и есть, что и когда моя душа пожелает. Может, когда-то я наберусь смелости и даже схожу в ресторан Доннела. В смысле — сама схожу. Просто поесть. Ничего больше…

Во второй раз телефон зазвонил, когда я была по уши в муке. Сердце опустилось в пятки. Этот номер я бы не спутала ни с одним другим… Сколько раз я его гипнотизировала, раздумывая, могу ли позвонить, чтобы спросить, когда его ждать? Обливаясь слезами, сколько?!

Отбить вызов? Нет? Что делать?

Я в панике заметалась по кухне. Ударилась мизинцем о стол! Ойкнула. Телефон замолчал. Я со всхлипом выдохнула. Но тут сигнал повторился.

— Да? — излишне истерично воскликнула я, переключаясь на громкую связь. — Алло… Я тебя не слышу.

— Это потому, что я молчал, — хмыкнув, заметил Вахид. — Уж не ждал, что ответишь.

— Разве ты звонишь не для того, чтобы поговорить? — опешила я.

— Да, для этого.

— Тогда давай перейдем к делу, — предложила я, с остервенением вымешивая тесто.

— Мои люди тебя засекли. Не пугайся, если увидишь кого-то постороннего.

— Аллах… Ну, зачем это все? Я к тебе не вернусь. Это решенный вопрос и…

— Речь сейчас не об этом, — перебил меня Байсаров резким, непримиримым голосом.

— А о чем? — воскликнула я. — Мне не нужны твои ищейки! Я сама отлично справляюсь.

— У меня в бизнесе кое-какие проблемы, — после коротких раздумий снизошел до объяснений Ваха. — Ты, конечно, молодец, даже мне спутала карты. Но если кто-то усомнится в реальности нашего разрыва… Короче, так надо. Для твоей же безопасности. Ясно?

Я натурально опешила. Бизнес, конкуренты… А где в этом всем я? Наш развод? Где он?! Я не понимала. Обида душила. И будила внутри такую злость, что я натурально начала задыхаться.

— Амина! Скажи, что ты меня поняла!

— Я поняла. Казалось, давно поняла… Но ты и тут сумел меня удивить, — прошептала я, чувствуя невыносимое жжение в глазах.