Глава 16

Ван Июй

— Но зачем?! — Ту Рий смотрел на меня большими глазами. — Зачем вам сохранять эту уродливую внешность, вместо того чтобы вернуть свой истинный облик?!

— Так надо, друг мой, — вздохнул я, поправляя кожаную маску на пол-лица. — Есть некто, кто не должен меня узнать.

— Вы были ребенком, когда вас превратили в… это! — попытался возразить Ту Рий. — Вас и так никто не узнает!

— Есть один человек. — Я неопределенно улыбнулся, стараясь не глядеть при этом на свое отражение, мелькающее в боку полированного медного кувшина с вином. — В общем, я прошу внести в ритуал освобождения небольшие правки. Сможешь?

— Я не знаю. — Ту Рий потер виски. — Но можно попробовать все же вернуть ваши настоящие лицо и тело, а затем наложить образ этого страшилища как маскировку.

В этот момент дверь тихо приоткрылась, и внутрь скользнул мальчишка-посыльный.

— Господин. — Он поклонился Ту Рию. — Из дворца.

Тот нахмурился.

— Говори.

— Сегодня на первом смотре… Первая Восхитительная Наложница Дан потерпела неудачу, — выдохнул посыльный с плохо скрываемым восторгом. — Старшая наставница Жун настояла на изменении порядка испытаний. Девушки из Западного павильона выдержали все без единой потери. А у Алого… двоих унесли без сознания.

— И?.. — медленно спросил я.

— Наложница Дан в ярости. Наложница Пин держится в стороне. Вдовствующая императрица… — мальчишка понизил голос, — осталась довольна сдержанностью и дисциплиной третьей группы.

Ту Рий присвистнул.

— Неплохо для «серой массы», — пробормотал он.

Но я уже не слушал. Наставница Жун не пошла бы на такой риск сама, значит, кто-то подтолкнул. И несложно догадаться, кто именно.

Ли Илинь не просто избегала дворца, она начала менять его — тихо, аккуратно, чужими руками. И делала это слишком точно, чтобы списывать на случайность.

Я медленно поставил чашу на стол. Что ж. Еще один камень на чашу весов моей прежней внешности покалеченного урода.

— Похоже, — сказал я негромко, — моя госпожа чувствует себя в безопасности.

Ту Рий насторожился.

— Это плохо?

— Для нее — да, — ответил я. — Для меня новые возможности.

Я поднялся, поправил маску и плащ.

— Пора найти старых друзей. Если она действительно решила переписать путь… мне понадобятся все фигуры. Даже те, что в прошлой партии уже были выброшены с доски.

Ритуал прошел как и в прошлый раз — горячо, огненно и очень болезненно. Полное ощущение, будто тебя сунули в костер и медленно поджаривают на голубоватом пламени. Но оно того стоило!

— Рост и телосложение все равно изменились, — посетовал Ту Рий, когда эта пытка через несколько часов закончилась и я смог встать с серого каменного алтаря в старом храме. — Если вы, господин, хотите выглядеть как до ритуала, вам придется носить особую обувь и подкладки под одеждой… правда, не слишком большие, поэтому все будет выглядеть естественно.

— И маску, — недовольно поморщился я, глядя в полированную поверхность серебряного зеркала. — А что ты там говорил про возможность изменить внешность до конца?

— Каждый раз будет очень больно, — покаялся друг. — Из-за того, что я внес правки в ритуал, тот сделался нестабильным, ваше высочество, и спонтанные боли могут случиться даже без причины… Может, не стоит так рисковать? Я могу прямо сейчас вернуть компоненты на место, еще полчаса на алтаре — и вы станете собой окончательно!

— Нет. — Я поморщился, чувствуя, как судорога сводит плечо, и невольно принимаясь растирать мышцу. — Эту боль я могу перетерпеть. Все ради одной цели…

Ночь в столице пахнет гарью, пряностями и тайнами. Я шел по узким переулкам в стороне от главных улиц — туда, где нет места чиновникам и приличным господам. Здесь в ходу особая валюта — информация. У низкой двери с потертой вывеской «Ласточкин чай» я остановился. Три удара. Пауза. Еще один.

Дверь приоткрылась.

— Закрыто, — буркнул хриплый голос.

— Для всех, кроме тех, кто приносит ветер с северных степей, — ответил я тихо.

Мгновением спустя дверь открылась шире.

— Не могу поверить… — прошептал мужчина, всматриваясь в маску. — Ты жив?

— К несчастью многих, — усмехнулся я. — Да.

Лю Синь когда-то был лучшим нюхачом грязи во всей столице. В прошлой жизни именно он первым принес мне сведения о связях министра ткачества. И первым погиб, когда я начал чистку.

Теперь он стоял передо мной, живой, невредимый и еще не успевший стать моей тенью.

— Мне нужны глаза в Западном павильоне, в доме министра ткачества и среди людей наложницы Дан.

Лю Синь медленно кивнул.

— Ты собираешься играть против дворца?

— Нет, — ответил я. — Я собираюсь играть внутри него. И одновременно снаружи. Найди мне евнуха, готового за деньги оформить одного из слуг семьи Ли на любую должность в дворцовой охране. Хоть самого пятого подавальщика копья при младшем охраннике задней калитки, главное, чтобы внутри Запретного города. Мне нужен доступ на территорию.

— И зачем же? — Лю Синь хоть и был в прежней жизни моим союзником, но никогда не соглашался на роль безмолвного исполнителя. Умный и осторожный, он всегда хотел знать детали и ничего не предпринимал вслепую. Когда-то меня это очень раздражало… именно поэтому я допустил слишком много ошибок, пытаясь продавить свою волю там, где следовало довериться соратнику и другу.

— У меня там как минимум два дела. — Я усмехнулся, краем глаза глядя в зеркало. — Хочу, чтобы кое-кто из моих врагов вспомнил прошлое и понервничал, а кое-кто другой не пострадал.

— Ты о сестре Жун, — сделал свои выводы он. Я не подтвердил и не опроверг.

— Министр ткачества еще не чувствует опасности, — продолжил Лю Синь. — Но его люди уже начали шевелиться. В доме появилась новая женщина. Слуги меняются, старые исчезают.

— Хорошо, — сказал я.

— Хорошо? — удивленно вскинулся он.

Я лишь загадочно улыбнулся, не став ему говорить, что жду ответного хода Илинь. Незачем ему знать слишком много.

Если она действительно решила переписать судьбу, мне стоит быть готовым к любому ее ходу. Она усиливает Жун, спасает брата — это разумно и понятно. Но почему же при этом даже не пытается приблизиться к наследнику? Складывалось впечатление. что Илинь уходит от трона, и это тревожило больше всего. Поскольку если она не хочет власти, то у меня нет ни единой мысли, что же тогда ее цель.