Глава 20

— Я… я… — Губы женщины дрогнули. — Я просто…

— Ты просто что? — мягко переспросила Жун.

В ее голосе не было ни крика, ни угрозы, только холод. Кормилица судорожно оглянулась на министра.

— Молчи, — процедил он сквозь зубы.

Но было уже поздно. Женщина дернулась назад, прижимая ребенка к груди.

— Это мой сын! — выкрикнула она. — Не отдавайте его!

Жун слегка наклонила голову.

— Значит, у сироты нашлась мать. Какая удача.

Мать министра резко вмешалась:

— Хватит этой комедии! — Голос ее дрожал от ярости. — Невестка больна, кормилица перепугана, а вы пользуетесь моментом, чтобы унизить нашу семью!

Жун медленно повернула голову.

— Унизить? — повторила она. — Унизили мою семью вы.

Она подошла ближе.

— Вы решили, что можно подменить ребенка моей сестры. Решили, что она слишком слаба, чтобы заметить. Решили, что я слишком занята дворцовыми делами, чтобы вмешаться.

Министр шагнул вперед.

— Наставница Жун, вы переходите границы.

— Нет, — спокойно ответила она. — Я их восстанавливаю. Ли Илинь! Войди!

Моя бывшая жена появилась как легкая тень, но с маленьким свертком на руках. Когда я приказал отдать ей малышку, которую едва не выбросили в свиной загон, чтобы даже следа не осталось, я все еще гадал, что она собирается с ней делать. Строил предположения, как Илинь будет держать наставницу Жун на коротком поводке, а также использует ее младшую сестру, которая, несмотря на телесную слабость и глупую влюбленность в своего мужа, все еще оставалась одной из влиятельных дам среди столичного общества, а кроме того, слыла лучшей травницей поколения. Собственно, если бы не ее собственные отвары, она ребенка и не смогла бы выносить.

Иметь таких полезных людей в упряжке — что может быть лучше для дворцовой интриганки? Именно в заложниках, а не в должниках, потому что должник, даже переполненный чувством благодарности, в какой-то момент может решить, что отблагодарил достаточно.

Но Илинь вошла, неся ребенка на руках, и без малейшего колебания отдала тихо пискнувший кулек разрыдавшейся Жун Циси.

И улыбнулась. Так нежно и… удовлетворенно, что даже мне, тупому придурку, стало ясно: она просто пожалела мать и дочь. Просто помогла. И ничего не собирается просить взамен.

Ли Илинь

Комната пахла сандалом, опрокинутыми курильницами и страхом. Страх был самым сильным запахом. Жун Циси сидела на постели, сжимая ребенка так крепко, будто мир собирался вырвать девочку из ее рук обратно.

— Сестра… — Голос Циси дрожал. — Это… правда моя дочь?

— Твоя, — спокойно сказала наставница Жун.

Циси всхлипнула так тихо, что этот звук почти потерялся среди тяжелого дыхания людей в комнате. Я сделала шаг назад. Теперь это уже не моя история.

Министр стоял неподвижно, как человек, которому внезапно подрезали все сухожилия разом. Его мать побледнела, но в глазах уже начинала просыпаться холодная ярость — та самая, которая потом превратится в попытку спасти остатки лица семьи.

Мне не было до этого дела. Я посмотрела на наставницу Жун, она поймала мой взгляд, и в ее глазах на мгновение мелькнул вопрос. Зачем? Я едва заметно покачала головой. Не сейчас, не здесь. Пусть думает что хочет — долг, расчет, игра. Правда ей сейчас ни к чему.

Наставница Жун кивнула почти незаметно и снова повернулась к министру.

— Полагаю, — сказала она холодно, — нам придется обсудить это дело в присутствии свидетелей.

Министр дернулся.

— Наставница Жун, я уверен, мы можем…

— Нет.

Одно слово — и разговор закончился. Я отступила еще на шаг и растворилась в тени у стены. Люди в комнате больше не обращали на меня внимания, для них я уже выполнила свою роль, и это было прекрасно. Потому что чем меньше на меня смотрят, тем легче дышать.

Я украдкой выдохнула. Одна судьба исправлена, одна смерть вычеркнута из будущего. Если я буду двигаться осторожно… если не привлеку слишком много внимания… возможно, получится исправить еще несколько.

Жун Циси будет жить, ее дочь тоже. Она получит развод на своих условиях и, возможно, в будущем выстроит свою судьбу с другим человеком.

Или не станет никого искать, не выйдет больше замуж, но счастливо проживет жизнь, вырастит дочь в достатке и спокойствии. Ведь в случае развода, который получит для своей сестры наставница, все приданое Циси вернется в дом Жун.

Министр потеряет деньги и часть власти, но не погибнет — а значит, его будущие ошибки тоже можно будет использовать. Все идет правильно.

Я повернулась к выходу и вдруг почувствовала, как по спине пробежал холодок, будто кто-то очень внимательно смотрит. Я на секунду остановилась. Глупости. Я уже сотни раз говорила себе: его здесь нет. В это время он еще далеко от власти, далеко от дворца, далеко от меня, наши пути больше не пересекутся.

Я тихо усмехнулась про себя. Слишком много лет в прошлой жизни потратила, оглядываясь на него, хватит. Так что передернула плечами и вышла из комнаты не оглянувшись.

Следующее утро началось с легкого ветерка, разносящего торопливый шепот по всему Запретному городу. Шептались евнухи, шептались служанки, придворные дамы собирались стайками в павильонах наложниц, даже мы, пока что низшее звено этой цепи, претендентки, каждая из которых в любой момент могла вылететь из благословенных садов, тоже шептались о скандальном разводе министра и госпожи Жун Циси.

Рассвирепевшая наставница, столкнувшись с упертым сопротивлением семейки, пала в ноги императрице-матери и в красках расписала страдания сестры, а также то, как маленькую девочку по воле какой-то пришлой шлюхи, намеревавшейся пропихнуть своего незаконнорожденного ребенка в законные наследники, едва не скормили свиньям. Императрица вообще-то не страдала излишней добротой, большую часть времени ей дела не было ни до наставницы Жун, ни до ее сестры. Но маленьких детей она любила, а девочек особенно жалела. По слухам, когда-то ее саму как девочку притесняли в отцовской семье, а потом она потеряла новорожденную дочь.

Все это привело к тому, что министр ткачества у нас теперь все же другой. Вдовствующая императрица искусно накрутила своего сына-императора, тот предсказуемо разгневался и навел порядок.

Семейка уродов отправилась в ссылку, лишившись имущества и титула. Любовница была продана в императорский бордель. Ее сына, как и предлагала наставница Жун, отнесли в воспитательный дом при корпусе императорских евнухов.

Если честно, из всей паршивой компании мне было жалко только этого мальчика. Хотя я знала, каким неблагодарным гаденышем он вырос в прошлой жизни, но ведь его таким воспитали родители. Может, в других условиях…

Увы, я ничем не могла ему помочь. Значит, его судьба отныне такова: он станет евнухом. Зато не будет голодать в ссылке, не замерзнет в северных землях, не умрет от непосильного труда. Могло быть и хуже.