Глава 44

Ли Илинь

Ну вот… никакого больше глобального предательства, никаких страшных тайн. Обычная… рутина. Предусмотреть в которой все просто невозможно.

Что это значит для меня?

А я не знаю…

— Хорошо, что все обошлось, — после долгой-предолгой паузы смогла выдавить из себя я. — Может, даже и к лучшему. Одним ударом обезглавлен большой заговор, который мог нести угрозу людям годами. А я… ну ладно, потерплю. Не в первый раз.

Да, я видела, как мои слова действуют на Ван Июя. Да, я сказала это нарочно! И не горжусь этим, потому что гадко гордиться радостью оттого, что кому-то больно.

Но я не могла не сказать, я бы иначе просто лопнула! И это несмотря на навалившуюся вдруг усталость, запорошившую все вокруг серым и тусклым.

— Спать хочу. Домой хочу… к маме.

Ван Июй дернулся достаточно резко и резво, чтобы поймать меня, когда я начала сползать на влажные, покрытые мхом камни. Он подхватил меня легко, бережно прижимая к своей груди, и последние силы окончательно оставили меня. Сознание угасло, погружаясь в сухую теплую темноту. Как хорошо… даже умирать в прошлый раз было менее приятно, а теперь я бы даже не отказалась заснуть насовсем.

Проснулась я от знакомого с детства запаха сушеных яблок и чая с лимоном, имбирем и перечной мятой. Солнечный луч пробивался сквозь узорчатую резную ставню, выхватывая из полумрака комнаты вышитый полог кровати, старый лаковый комод и фарфоровый вазон.

Я была дома. В своей собственной спальне, в родном поместье.

— Линь-эр! Проснулась, сокровище мое!

Теплые, чуть дрожащие руки мамы мгновенно обняли меня за плечи. Она плакала, но это были слезы облегчения. За ее спиной стоял отец. Живой, здоровый, хоть и немного исхудавший за время своих скитаний.

Я посмотрела на них и заревела в голос, как маленькая девочка, больше не сдерживаясь и ни о чем не думая. Вся боль, все напряжение лилось с этими слезами потоком и выкрикивалось вслух, почти физически покидая мое тело.

Не помню, сколько я ревела. Долго, наверное. Потому что заснула в процессе, так и не успев ничего толком ни сказать, ни выслушать.

Следующие дни, которых я даже не считала, превратились в приятный отдых, в разговоры — наконец-то! — и в череду невероятных, сбивающих с толку откровений.

Выяснилось, к примеру, что в соседнем поместье тоже полным-полно новостей.

Все, чем тетушку Фу и нас заодно запугивала наглая наложница Пей Сы, оказалось лишь ядовитой ложью, состряпанной мятежниками. Генерал Фу не погиб на северо-западной границе: он сначала был в плену, потом освобожден и после этого выполнял тайное поручение императорского штаба по перехвату снабжения войск князя Ланя. А саму Пей Сы даже близко к себе не подпускал: эта девица была подослана старейшинами клана Фу, чтобы посеять раздор в семье и прибрать к рукам поместье с его ресурсами и личным войском рода, на которое весьма рассчитывали бунтовщики.

Теперь генерал вернулся в город с императорской гвардией, наглую интриганку и ее покровителей взяли под стражу. Я как раз застала это радостное событие и едва не пострадала, потому что маленькая куколка Ле-Ле на радостях почти задушила меня в объятиях.

В один из этих спокойных дней я сидела в беседке у пруда, глядя на воду. Мама подошла и села рядом, накинула мне на плечи теплую шаль, обняла.

— Ты изменилась, — сказала она минут через пять нашего общего уютного молчания. — Ты всегда была сильной, моя девочка. Но сейчас… я вижу в тебе что-то новое. Что-то, от чего мне становится беспокойно за тебя. Хотя все вроде бы закончилось хорошо.

Я повернулась к ней. Мама смотрела на меня с той самой тревогой, которая мне была так знакома и так дорога, несмотря на то что этой тревоги я маме не хотела.

— Мам… — начала я, но она перебила меня, коснувшись моей руки.

— Не надо ничего рассказывать, — сказала она. — Я не знаю, что произошло, пока нас не было рядом, и куда делся твой ненормальный варвар. И наверное, никогда не узнаю. Но я вижу, что ты потеряла не просто телохранителя и друга, но кого-то более важного.

Ну вот… Слова застряли в горле, а на глаза опять навернулись слезы.

— Я потеряла не человека, скорее просто свои иллюзии. И теперь не знаю, что делать с правдой.

Мама помолчала, глядя на воду. Потом сказала:

— Иногда, чтобы найти себя, нужно потерять все. Даже то, что казалось тебе самым дорогим.

Я молча прижалась к ней и подумала, что, пока она рядом, пока смотрит с такой любовью, боги с ними, с иллюзиями. Как-нибудь переживу.

Тем же вечером я зашла в кабинет отца. Он сидел за столом, разбирая какие-то бумаги, и выглядел усталым. Увидев меня, он отложил кисть и кивнул на место напротив.

— Садись, Линь-эр. О чем-то поговорить хотела?

Я кивнула, устроилась напротив прямо на циновке и положила подбородок на скрещенные руки, лежащие на столешнице. Прикрыла глаза на минуточку, собираясь с мыслями, и невольно замерла, впитывая знакомые с детства запахи и звуки: шуршание бумаги, тонкий аромат жасминового чая, свежая тушь, растертая в тушечнице.

— Ты хочешь уехать из столицы, — сказал вдруг папа, наклонившись через стол и погладив меня по волосам.

— Как ты угадал? — спросила я, невольно ластясь к этой теплой ладони и не открывая глаз.

Папа помолчал, продолжая ласково перебирать мои волосы, а потом вдруг сказал:

— Ты знаешь, что император отказался от гарема?

Я замерла. Эта новость застала меня врасплох. Вот так дела… а ведь в прошлой жизни Ван Июй, даже обещая мне, что я буду его единственной настоящей женой и матерью наследников, все равно был вынужден содержать формальный минимум наложниц.

— Он распустил гарем, — повторил отец. — Всех наложниц отправили по домам, с приданым и компенсацией. Тех, кто не имел семьи, пристроили в императорские мастерские или лечебницы. Официальная версия этого безобразия звучит на редкость по-чиновничьи: «оптимизация дворцовых расходов».

Я продолжала молчать, переваривая услышанное.

— Кроме того, его императорское величество издал ряд новых указов, которые дают женщинам право на наследство и развод, — продолжил отец. — Расширил права целительниц. Начал подготовку к открытию школ для детей бедняков и специально указал, что учиться там будут все дети, независимо от пола.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила я, открывая глаза и садясь прямо.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом. Вздохнул и пожал плечами:

— А разве тебе не интересно?