Глава 4

Евгения Марковна

Выдавливаю таблетку из блистера. Беру стакан с водой. Запив лекарство, беспокойно вздыхаю. Правду говорят, беда не приходит одна…

— Голова просто раскалывается, — обхожу кровать к стороне мужа, сажусь рядом с ним. — Нина сказала, что Родион спускался за перекусом. Значит, между ними все не так плохо. При скандале о еде думаешь в последнюю очередь.

— Вика очень чуткая девушка. Она не станет изводить Родиона, — уверен Эдик.

— Да уж, — хмыкаю в ответ. — Случись подобное с Богданом, Марта не бросилась бы его обнимать. Это была бы совсем другая история…

— Марта росла сиротой. Ее никто никогда не жалел, — напоминает муж.

— Она бы рвала и метала, — добавляю я.

Эдуард согласно покачивает головой. Бросает на меня утомленный взгляд.

— Как ты? — поглаживаю его спину.

— Запарился я в этом жалком подобии волос, — фыркает он, стаскивая парик и почесывая голову.

Внутренне содрогаюсь при виде облысевшего мужа. Но внешне стараюсь сохранять спокойствие. Если стану выдавать истинные чувства, то только и буду делать, что плакать при нем. Нужно просто попривыкнуть к изменившейся внешности Эдика.

Месяц назад я отправляла его в больницу с собственной густой шевелюрой на голове, а домой муж вернулся осунувшимся и потерявшим все волосы… словно от лечения стало только хуже…

Ненавижу эту болезнь! Будь она проклята!

— Кстати, о Викиной чуткости, — говорит он, кладя парик на свою тумбочку. — Она заметила все: и что я похудел, и что прическу сменил. А я уйму времени потратил, чтобы подобрать этот парик! Он же один в один с моими волосами! Но она такая внимательная… Не знал уже, куда деваться. И от Филиппа тоже, — недовольно добавляет муж. — Он задает вопросы, на которые я еще не успел придумать ответы, — тяжело вздыхает.

— Может, не надо придумывать? — предпринимаю очередную попытку уговорить мужа. — Может, следует все-таки сказать детям о болезни?

— Нет, — категорично отрезает Эдуард. — И прекрати сводить к этому любой разговор!

Он поднимается и направляется в гардеробную, а я провожаю его вспыхнувшим от досады взглядом.

Упрямец! Упрямец и неисправимый гордец!

Он приводит мне множество доводов: от общей атмосферы, в которой ему придется проходить лечение, до потерь в бизнесе, если информация о его болезни просочится за пределы нашей семьи. Но чем же плоха атмосфера общей сплоченности, сострадания и любви⁈ И кто же выдаст наши секреты? Вика? Или Марта? Или сыновья⁈ Даже Нина держала бы язык за зубами, как и все мы! И так ли велики будут эти самые потери в бизнесе? Мальчики прекрасно справились в его отсутствие!

Поэтому я убеждена, все это — второстепенные причины, главная же состоит в том, что Эдик настолько боится проявить слабость и почувствовать жалость к себе, что готов отказаться от поддержки родных, готов забрать у детей возможность помочь себе в трудную минуту! И мне кажется, что выбор этот очень мучает его самого, а потом, когда дети узнают, он ужасно огорчит и их.

Оттого внутри меня кипит негодование. Но я не перечу, лишь мягко стараюсь уговорить мужа. Это его недуг. Его решение. Кто знает, как я поступила бы на его месте? Если бы я вот так, как Эдик, просто проходя плановый осмотр, узнала, что изнутри меня съедает болезнь, что почувствовала бы? Какие решения стала принимать? О чем позаботилась бы?

— Детям я бы точно сказала, — тихо и задумчиво, но вслух отвечаю сама себе.

— Женя, — недовольно доносится из открытой двери гардеробной.

— Молчу, молчу. Больше об этом ни слова, — зарекаюсь я.

Муж отправляется в душ. Тоже начинаю собираться ко сну.

Позже, уже в постели, погасив основной свет в комнате, мы продолжаем нашу беседу при тусклом освещении бра.

— Не верится, что ты дома, — накрываю ладонью руку мужа. — Этот месяц показался мне вечностью.

— Мне тоже, Жень, — тепло отзывается он.

— В следующий раз я поеду с тобой… — начинаю настойчиво, но Эдуард уверенно перебивает меня:

— Не поедешь. Не смогла месяц назад, а теперь и подавно не вырвешься. Ты должна быть дома. Должна помочь Родиону и Вике.

— Как все не вовремя, — хмурюсь я.

— Разве такие вещи могут быть к месту и ко времени? — с иронией уточняет муж. — Мы почти отчаялись дождаться внуков от среднего сына, а у него уже есть дочка! Уму непостижимо.

— Бедная Вика, — покачиваю головой. — Надеюсь, Родион сможет успокоить ее, подобрать правильные слова. Она с таким несчастным видом смотрела на девочку…

— До сих пор не могу остыть, что вы так быстро выпроводили их. Хоть бы краем глаза дали увидеть внучку, — недовольно выговаривает Эдуард.

— Все мы правильно сделали, — настаиваю с твердостью. — Эта девушка, мама нашей внучки, была чересчур напориста. В ней не было ни капли смущения, ни тени неуверенности. Она владела ситуацией. По крайней мере, вела себя именно так. А это недопустимо. Мы должны все сделать по-своему, на наших условиях. Пусть сдают тест, затем устроим ужин, где все и познакомятся. Я уже узнала, экспресс тест будет готов в течение суток. Может, даже быстрее. А ты пока проконсультируешься с пиарщиками, как нам грамотнее преподнести эту новость. Самим выложить в соцсети или информация якобы нечаянно просочится для широкой публики.

— Вот увидишь, эта история еще пойдет нам на пользу, — многозначительно обещает муж.

— Думаешь? — приободряюсь я.

— Конечно. Разве совать нос в чужую личную жизнь не самое интересное занятие? — усмехается он. — Нас даже могут обвинить, что мы специально сделали Родиона лицом компании, чтобы потом выдать новость про его внебрачную дочь. Но чем больше разговоров, тем сильнее отклик. Одним словом — хайп. Так, кажется, это называет молодежь, — деловито добавляет Эдуард.

— Значит, этой историей мы хорошенько подстегнем интерес к компании, — удовлетворенно заключаю.

— При условии, что все будет чинно-благородно, нам ведь не нужно отвернуть от себя людей. Но по-другому и быть не может. Родион примет девочку, станет для нее хорошим отцом. И с Викой они тоже переживут этот кризис, за что их, как пару, станут любить и уважать еще сильнее, — уверенно раскладывает муж.

— Мне нравится твой настрой, — подмечаю, всматриваясь Эдику в лицо. Трудно игнорировать нездоровый, сероватый оттенок его кожи, утомленный взгляд и будто ставшие глубже морщины, но я рада, что сила духа не покидает моего мужа.

— Прорвемся, — заверяет он.

— Прорвемся обязательно, — подхватываю я, но продолжаю смягчившимся, упрашивающим тоном: — Только ты не слишком усердствуй, дорогой. Поберегись. Важнее всего сейчас твое самочувствие. Направь все силы на выздоровление.

Муж кивает и с твердостью смотрит в ответ. Остаюсь довольна тем, что вижу в его глазах. Здесь упрямство и неисправимость Эдуарда, которые так печалят меня в вопросе с детьми, наши лучшие помощники. В борьбе за жизнь мужу необходимо все упорство, на которое он только способен.

— Знаешь, Эдик, — продолжаю, поглаживая его руку. — Я все больше склоняюсь к тому, чтобы отменить свой юбилей. Пока это еще не слишком затруднительно.

— Нет-нет! Я против! — бурно реагирует супруг. — Ни в коем случае.

— Но к чему тебе лишняя суета? Зачем тратить на это силы? Отметим мне с размахом шестьдесят, а этот юбилей пропустим, — предлагаю я.

— Женя, милая, мы обязательно отметим твои пятьдесят пять! Ты уже вечность планируешь этот праздник! Послушай, — с напором не дает мне возразить. — Я на целый месяц погряз среди бесконечных врачей, анализов, лекарств… Я не хочу, чтобы в моей жизни, кроме этого, ничего не осталось… Мы будем праздновать! Несмотря ни на что! Не обсуждается! — ставит в разговоре жирную точку.

Больше не спорю. Устроившись удобнее в объятиях мужа, вздыхаю и прикрываю глаза. Как же мне его недоставало, как недоставало!

— А самый грандиозный праздник мы закатим на твои шестьдесят! — уверенно заявляю, игнорируя, как щемит сердце от тревожной мысли, что этого может не случиться. — Начну готовиться к нему сразу после своего юбилея.

— Обязательно, Женя. Так и будет, — соглашается Эдуард.

Вскоре его дыхание становится размеренным, а затем переходит в тихое похрапывание. С радостью засыпаю под привычные звуки, без которых в отсутствии мужа, в полной тишине, мне было так одиноко.