Глава 30

Вопреки всем шуткам и домыслам – психиатрическая больница не имел ни желтой облицовки здания, ни мягких стен внутри. Обычный, ничем не примечательный серый кирпич за забором с уютной прогулочной площадкой и даже маленьким садом, где работали пациенты с персоналом. За все время, даже на КПП, никто не остановил нас. Не спросил документов, ни попытался силком втащить внутрь или хотя бы косо посмотрел.

Я огляделся, рассматривая светлые стены, тихо сидящих людей на мягких диванчиках в приемном покое и видел, как Гриша движется со стороны регистратуры, помахивая каким-то листком. Старт-талон? Направление? Черт знает, даже вникать не хочу.

- Ты уверен? – моей руки касается Лера, глядя на меня с сочувствием и невольно прикусывает губу. Открываю рот, а после снова закрываю и просто молча киваю.

Если сейчас хоть что-то скажу – просто сбегу к чертовой матери.

- Придется немного подождать, Лешка сейчас занят принятием пациентов со скорой, - проговорил подошедший Гриша, сунув руки в карманы брюк и внимательно глядя на меня. – Ром? Слышишь? Готов ждать?

Я знаю, почему он задает этот вопрос вот уже какую неделю. Потому что с момента «икс» прошла, кажется, вечность, а я все это время никак не мог решиться. Смотрел на форумах отзывы, выбирал и пару раз набирал номер горячей линии, затем сбрасывал, услышав голос на том конце.

«Ты бы сделал это? Решился выстрелить?»

Сминаю в руке папку со всеми документами: паспорт, форму по регистрации места жительства, страховой полис и направление на госпитализацию, выданную Гришиным другом заочно. Хорошо иметь знакомого врача – можно избежать лишних хлопот и заодно не дать себе времени на то, чтобы передумать.

Депрессивное расстройство – именно этот диагноз поставил мне врач, едва я прошел все необходимые тесты. Шкала Занга показала тяжелое состояние, чему я совсем не удивился. Даже как-то смирился с неизбежным, берясь за очередное тестирование под руководством Григория. Все это время Соболев был рядом.

О, сколько истерик он вытерпел – поражаюсь его стойкости. Меня мотало из стороны в сторону: от тихого плача до нервных срывов с криками да битьем посуды. Я обвинял всех, кого можно, множество раз пытался сбежать куда-то, но каждый раз возвращался и просил прощения. Наверное, впервые о лечении заговорила именно Лера. Никто не хотел озвучить страшную правду: мне нужна была помощь. Медицинская, под наблюдением в стационаре и с применением лекарств.

- Роман Алексеевич? – вздрагиваю, поднимая глаза и вижу обеспокоенные лица: Гриша, Илья и Лера смотрят на меня, а рядом медсестра в больничной экипировке протягивает руку. Она выжидающе кивает на папку в моих руках с документами, и я, очнувшись, протягиваю ее.

- Спасибо, - улыбается, пытаясь вытянуть из моих пальцев злосчастный кусок пластика с кучей бумажек.

Пальцы непроизвольно сжимаются. Такое ощущение, словно если сейчас отпущу – уже не смотрю вернуться в давящую, но такую родную темноту, что подступает из-за углов подсознания.

Женщина терпеливо тянет и в этот момент на мое плечо ложится ладонь Ильи, сжимая его крепко.

- Ромыч, - зовет меня тихо, чуть похлопывая. – Отпускай.

Разжимаю пальцы, и медсестра удаляется, унося с собой мое возможное будущее.

Выстрел прозвучал будто гром среди ясного неба. Вокруг все полыхает, но я плохо соображаю и с трудом осознаю, что продырявил дорогой паркет. На лицах всех людей в помещении – шок. Отдача от пистолета очень сильная или, может, мне так показалось. Какое-то мгновение мир замирает, а затем Лена срывается с места в бешенной ярости, кидаясь на меня.

- Ты все испортил! – истерично орет она, хватая меня рубашку и крепко сжимая пальцами ткань, тянясь выше – к шее. Словно желает задушить.

Не знаю, в какой момент я очнулся. Когда она, забравшись на стол, снесла несколько тарелок или, когда вдруг очнувшийся Леонид кинулся в сторону валяющихся на столе документов. Там все: завещание, брачный договор, договор передачи прав собственности. Или что там Лена хотела, чтобы он подписал.

- Нет!

- Это мое! Все мое! – вопит этот ненормальный, пытаясь собрать в кучу падающие бумаги.

Лена на секунду, будто прозрев, осмысленным взором смотрит в его сторону, продолжая судорожно сжимать пальцы. Он с трудом двигается, мир вокруг полыхает, а для него важнее всего именно чертовы деньги.

- Лена, - хрипло зову ее, глядя в темные глаза, где за стеной равнодушие светиться какой-то огонек. Безумие? Страх? Отчаяние? Или раскаяние?

Краем глаза замечаю чьи-то заторможенные движения. Это Никита, она пытается освободить Аню, которая сама мечется в панике и отчаянно пытается не кричать, дабы не привлечь внимание.

Сознание человека - интересная штука, а память весьма избирательна. Сидя сейчас один на один в кабинете с врачом, который заполняет бумаги в моей карточки больного, я прокручиваю раз за разом угасающие моменты того дня. Гриша говорил, что это защитная реакция мозга и психики. Таким образом она пытается отгородить меня от всего произошедшего и не дать себе окончательно погрузиться в хаос.

- Скажите, Алексей Иванович… – зову грузного мужчину с проседью на висках, и он поднимает голову, прищурив острый, спокойный взгляд. Откладывая безобразно маленькую ручку в сравнении с его рукой, психиатр наклоняет голову на бок и ждет продолжения.

- После лечения я вспомню все? – задаю тихий вопрос и боюсь услышать ответ.

Складывая руки на мощной груди Березин с любопытством разглядывает меня, а после отворачивается к окну без каких-либо решеток, где светит яркое весеннее солнце первого мартовского дня.  Я жду ответа и одновременно боюсь его услышать. Возможно, где-то в глубине души я не хочу ничего вспоминать.

- Все будет зависеть от того, Роман, - осторожно и одновременно мягко начинает Алексей, вновь поворачиваясь ко мне. – Ради чего вы хотите вспомнить: жить дальше или сделать шаг назад?

Они сцепились словно дикие звери на бойне. Лена от меня бросается к Леониду, они бьются за жалкие бумажки, на которые уже перекинулся огонь – словно это последнее ради чего стоит жить. Я же просто застыл, смотрю и вижу жаркое пламя, сжирающее все на своем пути. Оно хватается, а скатерти, мягкую мебель и любые горючие поверхности, распространяясь по столовой. Пистолет выпадает из ослабивших пальцев, и я вздрагиваю от его удара об паркет, с шумом втягивая насыщенный углекислым газом воздух.

- Рома! Рома пошли скорее! – Аня отчаянно хватается за меня, кричит, тяня куда-то в сторону. Словно в тумане вижу ее лицо, черты которого постепенно уходят из памяти. Вокруг, шум, крики, что-то с грохотом падает и еще немного – уже ничто не спасет нас.

- Ты слышишь меня? Пойдем! – выдыхает она, дергая меня за рукав.

Ноги будто вросли в пол, абсолютно ватные и лишь усилием воли заставляю себя двигаться. Потому что иначе она тоже погибнет, по глазам вижу отчаяние среди ярких искр пламени, отражающегося в ее радужке.

Мы почти достигли выхода, когда послышался крик позади и я обернулся – Лена с Леонидом перевернули стол. Оба в крови, борются в ярости и готовы разорвать друг друга на части. Видно, как постепенно уходят силы Воронцова, без того ослабленного раной, но он отчаянно тянется пальцами к пистолету. Даже не знаю, в какой момент они успели оказаться к нему так близко. Или просто он столь удачно откатился?

- Никита, – ахает Аня в секунду, за которую самый младший Воронцов успевает переметнуться от двери к дерущейся парочке. В начале я решил, что он хотел лишь разнять их, но он ловко ударяет доползшего до оружия Леонида и поднимает пистолет с пола.

- Убирайтесь. Оба, - бросает в нашу сторону, даже не обернувшись.

Голос дрожит, а вот рука нисколько. Он смотрит прямо на них, удерживая их на мушке.

- Малолетний больной ублюдок, - шипит окровавленными губами Леонид, задыхаясь и кашляя. – Надо было прикончить тебя сразу, как только ты появился в нашем доме.

- Заткнись! – огрызается младший Воронцов и коситься в нашу сторону. – Вы еще тут? Валите, сказал же!

- Какого черта?! Вы все с ума сошли? – Аня на грани истерики, она в отчаянии оглядывается и кашляет, сжимая мою ладонь. – Никита, остановись, слышишь?

- Давай, сопляк. Стреляй в меня. А потом прикончи свою тетку. Помнишь ее игры? Наверняка, они тебе нравились…

Он не слышал. Ни тогда, когда сделал первый выстрел, отпугивая хохочущего, совершенно невменяемого Леонида – ни после. Пока Воронцов старший скулил, хватаясь на раненую руку и отползал.

Я знал, что будет дальше.

И возможно в ту секунду увидел себя самого: такого же разбитого и отчаявшегося человека в тени.

- Аня, быстро из дома, - рычу, толкая Филатову к выходу и кидаюсь к Никите.

Мысленно умоляю ее послушать меня, пока пересекаю столовую. Мне казалось, все эти действия занимали целую вечно – на деле лишь несколько минут, пока все вокруг полыхало и Ад пожирал это чертово место. Я перехватил Никиту поперек туловища, не давая снова выстрелить, оттаскивая от Леонида. С трудом дышал и лишь на чистом упрямстве не давал ему вырваться.

- Какого хера, отпусти!

Если отпущу, мы с тобой рухнем вместе. Впервые в жизни должен был бороться. Не за себя, нет. За другую жизнь – не дать кому-то утонуть также, как я сам. Видел горящую Лену, чью легкую одежду мгновенно охватил огонь. Именно она не дала Леониду броситься за нами. Мы встретились взглядом, и я точно знал, что в ее глазах не было раскаяния. Толкнув своего мужа, Воронцова тянулась в нашу сторону, пытаясь вызвать жалость и тяня свои окровавленные руки.

- Отпусти меня, нет! Пусти, сказал! Лена!

Говорят, жертвы садистов и манипуляторов порой сочувствуют им. Они готовы спасти их, даже если этого делать точно не стоит. Никита плакал, рвался назад и будто не давал, ворвавшимся в дом пожарным, спасти себя. Он отчаянно тянулся обратно, хотя и ненавидел эту женщину, Леонида и все связанное с ними.

Уже много позже я узнал о звонке в полицию от горничной. В машине скорой помощи не чувствовал боли от ожогов, хотя их было предостаточно, не понимал, сколь сильно надышался угарным газом. Мой взгляд блуждал по приборам и лицам врачей, бегающих от меня к Ане с Никитой, угомонить которого смогли с большим трудом. Ни что было до, ни после я толком не запомнил. Лишь мигающие огни, голоса будто извне и пылающий особняк, откуда больше никто не смог спастись кроме нас и той самой женщины – единственной невольной свидетельницы со стороны.

В тот зимний день Елена и Леонид Воронцовы сгорели заживо вместе со своими деньгами, властью и безумием. Попав в больницу каждого из нас разделили – Ане повезло больше всех, ее выписали довольно быстро. Маргарита Витальевна – именно так звали работницу Воронцовых, несколько раз навещала нас. Именно от нее я узнал о допросах следствия, а также то, что Аня выписалась и больше не появлялась, попросив лишь передать мне ключи от квартиры, айфон и подписанный приказ на увольнение.

- Она… больше ничего не передала? – тихо спросил я, но в ответ женщина лишь поджала губы, качая головой.

Ни слова больше, ни одной строчки в короткой записке.

Лишь один единственный раз Аня позвонила в больницу поздно вечером. И когда дежурная медсестра сделала исключение и вызвала меня из палаты, в трубке я услышал, не успев ничего спросить или сказать:

- Скажи мне, Рома… Ты бы сделал это? Решился выстрелить? Если бы нас там не было?

Сжимая телефонный шнур, я молчал, глядя в светло-зеленую стену и с трудом осознавая слова, произнесенные голосом Филатовой. Она ждала, терпеливо, пока рядом немного покашливала медсестра, сурово косясь на часы, но не предпринимая попыток прервать наш разговор. Подозреваю, она тоже была знакомой Ильи. Ведь именно благодаря ему я сейчас лежал в этой больнице.

- Рома?

- Да…

Всего один ответ – короткие гудки на том конце. Уйдя, Аня ни разу не оглянулась назад, не дала себя найти, будто растворилась в обрывках воспоминаний, оставшись неким образом после всех произошедших событий. Я смотрел на зеленые листья фиалок, расставленных вдоль всего подоконника в кабинете Алексея Павловича и медленно выплывал из глубин воспоминаний. Психиатр по-прежнему молчал, словно давая шанс отказаться от госпитализации и лишь заметив мой прояснившийся взор, медленно пододвинул бумаги.

- Вас проводят в палату, Роман, - мягко говорит Алексей и я киваю, поднимаясь со стула.

Внутри просторно, светло и есть большое пластиковое окно с жалюзи с видом на сад. На полу – светлый линолеум, на стенах светлая краска и потолок весь с плиткой. Одиночная, практически вип, палата в больнице – тоже заслуга Григория и Ильи. Они сделали мое будущее проживание и лечение максимально комфортным. Бегали, договаривались, взяли на себя все обязанности. Одинокая узкая кровать с чистым бельем, плазма на стене, один стул, стол, маленький холодильник, тумба и шкаф под верхнюю одежду.

Немного одиноко, но я вдохнул поглубже, прикрывая глаза и оглядывая довольно большое пространство, пока за спиной суетились друзья.

- На вот, чтоб не скучно было, - раздается позади веселый голос. Оглядываюсь, смотря на темный томик «Идиота» Достоевского, а рядом – «Палата №6» с портретом Чехова на обложке. Хмыкаю, приподнимая бровь и поворачиваюсь к Илье, на которого шипит разъярённая Лера.

- Ха-ха, смешно. Шутник. – бурчу для справки, позволяя обнять себя. В начале Гриша, потом Лерка, затем бывший-нынешний друг, хлопающий по спине.

- Ты будешь в порядке. Мы решим все с бизнесом и квартирой. Не волнуйся, - убеждает он скорее себя, чем меня. Я-то знаю, что будет. Сам, собственной рукой подписывал нужные бумаги.

- Я буду в порядке, - выдыхаю тихо, дабы слышал лишь Илья. – Постараюсь.

- Когда ты вернешься, то познакомишься с Ромкой. Ему не терпится тебя увидеть.

Вздрагиваю, закрывая глаза и чуть крепче сжимаю пальцы, справляясь в накатившей паникой. Она с шипением отползает в темные уголки моей души, разъярённая тем, что ей не дали простора. Зажмуриваю глаза и начинаю считать до десяти.

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь…

Мне все еще очень больно, но где-то там далеко, кажется, Катя улыбнулась мне и помахала рукой.

- Конечно, - выдыхаю, сквозь катящиеся слезы, и качаю головой. – Я буду рад с ним познакомиться.