Эпилог - Три года спустя

- Где тебя черти носят, свинтус ты малолетний?

Смотрю нетерпеливо на часы и прижимаю айфон к плечу, мысленно выругавшись. Время уже десять утра. А мелковозрастный засранец даже не думает появляться! На заднем сидении пара пакетов с игрушками – маленький Ромка со своим милым «тятя Лома» ждет не дождется праздника. Ему сегодня четыре года – уже совсем большой и можно дарить ему машинки без опаски, что он сунет себе в рот колесико от нее, как в прошлый раз.

«Занят, очень-очень занят, старикашка»

Этот мерзкий ехидный тон заставляет хлопнуть дверью моей Субару чуть сильнее, чем положено. Никите уже двадцать один, а по ощущениям словно пятнадцать. Как будто я один должен разбираться с новыми спонсорами, потому что этому поросенку не хочется ехать в офис и принимать взрослые решения.

Кто вообще додумался доверить мелкому управлять арт-галереей? Ах, да. Адвокат по вопросам наследства и я. Кто же еще. Ведь официально теперь «Винтаж» его собственность вместе со всеми счетами. Еще бы относился к этому чуточку серьезнее.

«Ты же можешь за меня закорючку поставить и нужные руки пожать? Вот и займись. Зря что ли тебя главным поставил?»

Скриплю зубами, сжимая айфон и останавливаюсь посреди тротуара, чуть дальше от парковки. На меня с лицевой стороны жилого дома смотрят матовые темные зеркала огромного помещения под галерею. Шум улицы с голосами прохожих и проезжающих мимо машин отвлекает от воспитания Никиты по каналам связи. Разглядываю яркие буквы, мысленно проклиная день, когда послушался Гришу и дал парню больше свободы.

«Ему надо, дружище. Два года, как из наркологии вышел и год живет без терапии. Не дави на него»

Не давлю. Но он же избалованный, мелкий балбес!

- Убью тебя, - рычу в трубку, заметив идущих работников, кивая в знак приветствия и игнорируя улыбку нашего администратора. Молодая девушка отчаянно строит глазки, но меньше всего мне нужны романы на работе.

«Ну-у-у, тя-я-а-а-тя», - гогочет засранец на том конце, копируя интонацию моего крестника. Вот интеллектом ни разу не умнее, честное слово.

- Не появишься через час – скажу Лере, кто угробил ее любимую кустовую розу, вылив на нее таз с грязной мыльной водой, - угрожаю самым страшным. Вот Лерка точно его в чувство приведет. Никита фыркает, шипит и бурчит что-то неразборчивое. Теперь точно будет, никуда не денется. Нам еще вместе ехать на день рождения Ромчика-младшего.

Отключаюсь и вдыхаю полной грудью весенний воздух, сунув айфон в карман своего темного пальто. Вокруг приятно радует глаз молодая зелень, а люди так радуются солнцу, словно наступила новая жизнь. Мир такой красивый, что на моих губах расцветает улыбка. Уверен, будь Катюшка жива, сейчас бы тоже прыгала от счастья.

Мне понадобилось несколько месяцев на лечение депрессии и еще год неспешной терапии, чтобы я смог принять себя до конца. Оборачиваясь назад, на свою прошлую жизнь – только сейчас осознаю, сколь был близок к краю. Тянул себя в яму вместе со всеми, кто пытался вытащить меня назад на поверхность: Леру, Илью, даже Аню. С ней я пытался забыться и играл на собственном чувстве долга. Заглушая терзавшую меня вину, злобу на мир, которая давала мне хоть какую-то мотивацию жить в тяжелые годы.

Слава разбивателя сердец потухла также быстро, как и расцвела. Люди спустя пару месяцев забыли напрочь о скандале и заняв головы новым, стоило выйти статье о пьяной выходке очередной знаменитости.

Решив все вопросы с бизнесом, продав квартиру, выплатив ипотеку и оставшись небольшой суммой денег на счету, я первое время не знал, что буду делать. Найти работу? Уехать из города? Или просить помощи у друзей? Мне хотелось скинуть свои проблемы на кого-то, однако ведь моя терапия и началась с этого – самостоятельного решения своей проблемы. И я шагнул в будущее, где меня ждала неизвестность.

Никита прошел лечение от наркотической зависимости, затем начался его долгий процесс восстановления личности, разрушенной до основания в начале родителями, затем Леной с Леонидом. Ребенок, который так и не сумел вырасти, запертый в клетке из страхов, боли и чужих садистских убеждений, вырвался на свободу. Он срывался четыре раза, три из которых едва не довели его до края. Я помню собственные слезы на терапии и истеричные крики, пока держал его во время сеансов. Вспомнить больно – осознать и принять было еще сложнее. Сам прошел – прочувствовал сполна.

Мы разбили его дорогущую машину. С каждым ударом биты по капоту Астон Мартин он вымещал всю накопившуюся ярость. Сжигая фотоальбом из квартиры и личные вещи – отпускал горькие воспоминания, часть из которых я так никогда не узнаю. Все это осталось за закрытыми дверьми их с Гришей бесед, куда порой мне не было входа.

Издевательства, жестокое обращение, психологическое давление – малая доля от общей страшной картины одной маленькой жизни. У него всегда будут шрамы: внутри и снаружи. У меня останется тоска, но теперь с приятными, пусть короткими воспоминаниями о дочери.

Последние слова Лены – передача Никите по достижению двадцати лет арт-галереи и ее личные счета в банке, которые никак не относились к наследству Воронцовых, потерянное для него навсегда из-за завещания. В тот момент, когда Никита лег в клинику, вступил в действие пункт о лишении его прав на компанию и имущество семьи в связи с недееспособностью. Но Воронцова, чёрт знает из каких побуждений, дала ему защиту. И хотя в начале он хотел отказаться, но узнав, что Лена назначила меня доверенным лицом в вопросе принятия решений по поводу галереи, пока Никита не вырос – передумал.

Было ли это проявлением любви, что жила в ее каменном сердце? Этого уже никто из нас не узнает. Из холодной могилы она связала нас крепко, однако не скажу, что был не рад. И решив больше ни от чего не бежать, я взялся за исполнение последней воли женщины, причинившей нам всем столько боли.

Медленно бредя по тротуару, не особо спеша на работу, улыбнулся своему отражению. Волосы отросли, темная прядь челки постоянно лезла на глаза. Никаких усталых взглядов и распития спиртных напитков по вечерам. Теперь только дорогие костюмы, жизнь полная возможностей и возможность счастья, где-то там – далеко в будущем.

- Роман?

Обернулся на знакомый голос и с удивлением увидел Ирину Давыдову. Под руку с Дмитрием – кто бы мог подумать! – она чуть располневшая и ребенком на руках, смотрела на меня большими глазами. Все те же длинные ноги, рыжие волосы и настороженный взгляд, немного удивленный. Покрепче обнимая завозившуюся в розовом комбинезончике малышку, она будто ждала какого-то подвоха.

- Привет, - улыбнулся, стараясь не давать больше повода нервничать. – Кто это у нас такой красивый? Дима, поздравляю!

Он узнает меня, в начале щуриться, после улыбается гордо. Счастливый отец и мать. Они радуются возможности отпустить все былое. Девочка Мария тянет ко мне маленькие ручки. Мне все еще чуточку страшно, однако я борюсь с этим. Однажды дрожь из рук уйдет, но держу я ребенка крепко, и она в ответ обнимает мою шею, лопоча что-то на своем языке.

- Как твои дела? – Ира смотрит на ребенка в моих руках, а я ответ, покачивая Машу, чуть пожимаю плечами.

- Прекрасно, в этом году весна удалась, вам не кажется?

Разговор о погоде, здоровье и прочих нейтральных темах. Мы расстаемся приятно впечатленые, но навсегда забывающие друг о друге. Если встретимся вновь – скорей всего даже не поздороваемся. Эта страница закрыта и для меня, и для четы Морозовых – пора писать новую.

Бросаю взгляд на наручные смарт-часы и вздыхаю – осталось двадцать минут до открытия, совсем чуть-чуть и приедут важные шишки, интересующиеся современным искусством. Кидаю недовольный взор на окна, в очередной раз ругая лентяя Никиту и не глядя перед собой, делаю шаг, сталкиваясь с кем-то. Мне под ноги падает сумка, а из нее на серую каменную плитку тротуара вываливается учебник «Психофизиология».

- Ой, простите, я вас не заметила… Роман Алексеевич?

Поднимаю взгляд и встречаюсь с испуганными серо-голубыми глазами Ани Филатовой. Она все та же, но в то же время другая. Русые волосы теперь выросли до лопаток и аккуратно лежат по плечам. В них появился жемчужный блеск ль светлых прядей, сверкающих белизной на солнце. Судя по неброскому стильному макияжу, она научилась краситься. Другая одежда, прическа и взгляд. Синие джинсы в обтяжку, кожаная куртка, пусть недорогая, и внезапная улыбка на розовых губах.

- Скажи, что ты мне просто привиделся? – она неловко смеется, потирая пальцем лоб. Наклоняюсь, поднимая ее сумку и учебник, озадаченно разглядывая зеленую обложку.

- Учишься в меде? – задаю вопрос невпопад, потому что не знаю, нужен ли ей ответ на вопрос о видении.

Сколько раз я вспоминал о ней? Признаться, не так уж часто. Нас больше ничего не связывало, мы были просто люди, столкнувшиеся на одном отрезке жизни в определенный, не самый удачный момент. Но глубоко в душе я иногда жалел о том, как поступил с ней. Возможно, в другой жизни у нас бы что-то вышло.

- Сеченский университет, клиническая психология, - она чуть улыбается уголками губ. Совсем иначе, не так ярко. Из ее глаз ушли легкость и подростковые искры жизни. Она другая, чувствую это и по умению держать себя, и по сдержанному тону.

Будущий психолог, который будет помогать людям.

- Какой курс? – затаив дыхание, сжимаю чуть крепче злосчастную книжку, и Аня прикусывает губу, наклоняя голову на бок.

- Хочешь знать, потому… что? – она вскидывает брови и смотрит внимательно.

Впервые деньги в конверте без обратного адреса пришли мне спустя месяц в больнице. Я даже не знал откуда. Каких-то жалких пара тысяч рублей. Только все равно хотел понять от кого. Затем вновь и вновь, суммы становились больше. Сложив вместе за три года – получается внушительная сумма. Прищуриваю взор, с интересом подбрасываю учебник, хмыкая.

Я догадывался, да. Маленькая коза такая упрямая, решила расплатиться за все, что брала. И от этого на сердце вдруг стало теплее.

- Стипендию не жаль, Чучундра? – припоминаю ей старое прозвище и Аня морщит носик, фырча от недовольства, пытаясь отобрать книгу.

- А она у меня повышенная, отличница же уже второй курс. И я устроилась на работу, - дует щеки, вновь становясь собой.

Тихо смеюсь, качая головой. Отдаю обратно учебник и наши пальцы соприкасаются. Аня застывает на мгновение, затем забирает его, пряча обратно в сумку. Она прокашливается и неловко улыбается, покачнувшись на каблуках.

- Мне надо бежать, надо помочь с заданиями за деньги, - говорит осторожно, пытаясь скрыть волнение, облизывая губы. – Была рада повидаться Ром, рада, что ты в порядке.

Едва ощутимое касание руки, затем Аня делает шаг в сторону и обходит меня, вновь ускользая. Шлейф легкого цветочного аромата ударяет в ноздри, дурманя голову. Меня там люди ждут. Уже идет рабочее время и скоро приедут спонсоры, из-за которых приходиться торопиться.

Я делаю еще один шаг, но внезапно замираю и резко оборачиваюсь, крикнув:

- Кстати, ты должна мне за бургеры!

Она недоуменно оборачивается, непонимающе хлопая глазами. Затем внезапно задирает голову и громко хохочет, утирая выступившие слезы, нисколько не боясь размазать свой идеальный макияж. После чего хмыкает, прижимая к себе сумку, весело отвечая:

- Кто-то до сих пор не сводил меня в суши-ресторан!

Провожу языком по губам, качая головой и доставая айфон, говоря:

- Как насчет того, чтобы познакомиться заново? Дадите ваш номер, девушка. Для идеального вечера, скажем… завтра?

Аня постукивает пальцем по губам, делая вид, будто раздумывает и притворно тяжело вздыхает:

- Ну, если вы настаиваете…

- С меня самый большой сет.

- Тогда я согласна. Пишите номер!

* * *

Никита

Весь пол липкий настолько, что подошва ботинок прилипает намертво. Вокруг пустые бутылки, остатки маленьких пакетиков с крупицами белого порошка да несколько использованных шприцов. С интересом оглядываю убогое, совершенно изгаженное помещение. Стены расписаны графиты, всюду мусор, окна настолько ненадежные – плюнь и полусгнившая деревянная рама вывалиться наружу.

Ногой пододвигаю к себе единственный приличный стул, разворачивая его спинкой к обездвиженному телу на сгнившем матрасе. Местный крысятник – это нежилое брошенное здание на окраине города. Бомжи, наркоманы, проститутки – весь цвет общества в одном флаконе с амбре, соответствующим их статусу. Судя не суются местные, даже полиции наплевать. Никому нет дела до кучки неудачников и антисоциальных элементов, пока они не нарушают закон.

Перекидываю ногу и сажусь поперек, лицом к окну. На меня смотрят впалые глаза с темными кругами. Героинозависимые все на одно лицо: стеклянные взгляды, мертвенно-бледная, почти синюшная кожа и худые анорексичные тела. Женщина передо мной – мать Феди Соколова. Ей всего двадцать пять, а она уже законченная наркоманка, готовая отдаваться любому за дозу. Прищурив глаза, рассматриваю изуродованные болезнью черты. За все время работы она не первая и не последняя. Вчера мальчик позвонил на горячую линию, испуганно шепча о пропавшей в очередной раз маме.

Он боится попасть в детдом.

Он так любит мамочку.

А ведь ему всего семь и некому его защитить, ведь главный защитник сейчас валяется в угаре после очередной принятой дозы. Блаженные минуты до ломки, пока не наступит следующая фаза. Грязная короткая юбка задрана, майка изорвана и женщина пытается прикрыться, смотря мутным взором в мою сторону.

- Ты еще кто? – хрипло выдыхает, с трудом вспоминая человеческую речь.

Жалкая. Какие же они все жалкие. Плевали на себя, так ведь и дети для них просто лишний мусор. Кладу руки поверх спинки и приподнимаю бровь, отмечая округлый живот. Да уж, что там родится? Интересно, таким дают материнский капитал?

- Красавчик, - хихикает она будто пьяная. – За любовью пришел? Денежки вперед, - слабо протягивает руку и снова заваливается на матрас.

Молча достаю деньги – не меньше десяти тысяч в пачке и ее взгляд оживает. Воспаленный мозг делает подсчеты, явно хватит на несколько доз. Может даже на бутылку. Цена одной жизни, если выбор будет неверным.

- Твой ребенок, - тяну равнодушно, оглядывая ее с легким чувством брезгливости. – Готова продать его?

Мне все равно. Эмоции, чувства давно похоронены на кладбище со всей семьей. Не осталось ничего, кроме выжженной поляны. Но Гришаня говорит, что мне надо делать добрые дела, иначе вернусь к началу. Окей, я стараюсь. Ромашка бы мне свернул башку за методы. Только смысл меня учить. Его лекции не работают с тех пор, как сжег все мосты и оставил позади все дерьмо, случившееся в прошлом.

Ее пальцы дергаются, а я усмехаюсь. Выбор очевиден, они всегда его делают независимо от возраста и пола. Деньги – это мотиватор жалких подобий человека разумного. И ничем Алла Соколова не отличается от других.

- Федя? – она облизывает сухие потрескавшиеся губы, приподнимаясь и покачиваясь, сидя на матрасе, рассматривая жадным взором пачку жалких цветных бумажек. – Зачем он тебе?

- Какая тебе разница? – издаю веселый смешок. – Продаешь или нет? Предложение действует… - бросаю взор на часы, обхватившие запястье. Мне же еще надо успеть на встречу. – Ровно минуту.

Алла ползет на четвереньках, спотыкается, хватается за всякую дрянь на полу и почти не осознает своих действий. В отвращении одергиваю ногу, едва она хватает за мои джинсы.

Сорок секунд.

- Ты решилась? – интересуюсь, поднимаясь со стула и отходя на шаг. Алла падает на пол. Юбка задирается сильнее, оголяя худые бедра. Она касается моих ботинок, и я уже хочу оттолкнуть ее, недовольный задержкой.

Чего тут думать. Решайся скорее. Осталось тридцать секунд.

- Ну? – рыкаю недовольно, желая быстрее покончить с неприятной процедурой.

- Ничего… - выдыхает она вдруг, и я замираю, едва Соколова поднимает взор наполненный настоящей ненавистью. – Ничего ты не получишь, понял?! Не отдам!

От нашего выбора зависит многое. Будущие решения, жизнь и счастье. Кто-то оступается, падает и поднимается вновь. Кого-то затягивает трясина из проблем и неудач, других топят невзгоды, свалившиеся разом. Неудачное детство не причина рушить все вокруг – так считают все вокруг. Таких, как Алла, как я – миллионы.

Нас ненавидят

Презирают.

Избегают.

Отбросы общества, неудачливые единицы в социуме, наполненном лживой моралью. Диванные эксперты в теплых квартирках и при любящих родственниках тычут пальцем, скривив губы. А те, кто сам был за чертой, вторят им, боясь собственного прошлого.

Я тоже такой – лживый моралфаг с полным отсутствием понимания и эмпатии. Но, за тридцать оставшихся секунд, мы смотрели друг на друга - внутри меня что-то оборвалось. Она тоже сломлена и абсолютно разрушена. Есть ли у нее шанс вернуться или никто не протянет руку?

Наклоняюсь, глядя в мутные зеленые глаза, грязного болотного оттенка и чуть прищуриваюсь, обхватывая пальцами тонкое запястье. Чуть надави – хрупкие кости сломаются. И Алла ждет, затаив дыхание, что я сделаю ей больно.

- Меня зовут Никита Воронцов, и я на досуге подменяю Деда Мороза. В моем мешке есть деньги и шанс на жизнь, без всего этого, - обвожу взглядом помещение, снова смотря в глаза поднявшейся девушке.

- Шанс? – шепчет тихо Соколова, сжимая слабыми пальцами мою руку. – На что?

- На новую жизнь. Итак, каков твой ответ?

Конец