Глава 9

Дмитрий Ковалев

Я ввалился в квартиру, сбрасывая пиджак на вешалку у двери. День выжал меня досуха: отец с его вечными нотациями, немцы, грозящие разорвать контракт, и эта чертова Волкова, которая лезет в голову, как заноза, со своими отчетами и дерзкими ответами. Хотелось тишины, виски и забыть про все хотя бы на пару часов. Москва за окном сверкала холодными огнями, но в квартире было темно, как в склепе. Ни звука, ни света, только слабый запах духов Екатерины — приторных, цветочных, как всегда. Обычно она либо тусит до утра, либо спит, напившись, в спальне. Но сегодня воздух был тяжелым, будто пропитанным чем-то, чего я не мог уловить.

Я прошел в гостиную, споткнувшись о ее туфли, брошенные у порога. Чертыхнулся про себя, но потом замер. В темноте, у подножия лестницы, ведущей в спальню, я увидел тень. Екатерина. Она сидела на полу, обхватив колени, ее плечи дрожали. Раздражение накатило волной. Опять напилась? Это уже не новость.

— Напилась так, что до постели дойти не можешь? — бросил я, щелкнув выключателем. Свет залил комнату, резкий, как удар, и я замер.

Ее платье было порвано на плече, ткань свисала лохмотьями. Волосы, обычно идеально уложенные, растрепались, пряди липли к лицу, будто она бежала под дождем. Колени, прижатые к груди, были в крови — кожа содрана до мяса. Она сидела, уткнувшись лицом в руки, и тихо всхлипывала. Не тот пьяный плач, к которому я привык, когда она напивалась и устраивала сцены. Это было другое — глухое, надрывное, как будто она пыталась удержать себя от распада.

— Катя? — голос мой дрогнул, и я сам это услышал. В три шага я оказался рядом, опустился на колени, чувствуя, как паркет холодит ладони. — Эй, что случилось?

Она не подняла головы, только сильнее вцепилась в свои колени, будто они были единственным, что держало ее в этом мире. Я протянул руку, осторожно коснулся ее плеча, но она вздрогнула, как от удара, и отшатнулась. Ее лицо, когда она наконец посмотрела на меня, было бледным, макияж размазан, глаза красные, полные слез. Екатерина, которая всегда была как с обложки — идеальная, холодная, язвительная, — сейчас выглядела как разбитая кукла.

— Кать, говори, черт возьми, что произошло? — я старался держать голос ровным, но внутри все кипело. Страх, злость, растерянность — все смешалось, как яд. — Ты упала? Кто-то… кто-то сделал тебе больно?

Она открыла рот, но вместо слов вырвался хриплый всхлип. Ее губы дрожали, она пыталась что-то сказать, но слезы душили, и она снова уткнулась в колени, зажав рот рукой. Я почувствовал, как кровь стучит в висках. Кто-то сделал это с ней? Или она сама? Мысли путались, но я заметил синяк на ее запястье — темный, свежий, как от чьей-то хватки. Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони.

Я поднялся, осторожно подхватил ее под руки и помог встать. Она была легкой, почти невесомой, как будто вся ее сила ушла в эти слезы. Я повел ее к дивану, усадил, стараясь не задеть ее разодранные колени. Она не сопротивлялась, только вцепилась в мою рубашку, как ребенок, боящийся, что его оставят одного.

— Кать, — начал я, садясь рядом и глядя ей в глаза. — Назови имя. Кто это сделал?

Она снова всхлипнула, ее руки дрожали, но она наконец подняла взгляд. Ее голос был слабым, почти шепотом, но каждое слово резало, как нож.

— Это… Марк, — выдавила она, и слезы снова потекли по ее щекам. — Он… он нашел меня.

Я замер, чувствуя, как кровь леденеет в жилах. Марк. Ее бывший. Тот самый, о котором ее отец рассказывал мне, когда мы только поженились. Марк был ее первой любовью — харизматичный, обаятельный, пока не подсел на наркотики. Тогда он стал неуправляемым: крики, угрозы, побои. Екатерина ушла от него, когда он в очередной раз поднял на нее руку, но, как говорил ее отец, посадить его не получилось — слишком хитрый, слишком скользкий. Вместо тюрьмы его отправили в лечебницу, и с тех пор, больше восьми лет, о нем не было вестей. Я думал, он исчез. Ошибся.

— Что значит, нашел? — спросил я, стараясь держать голос ровным, хотя внутри все кипело. — Что он сделал?

Она сжалась, ее пальцы впились в ткань дивана. Голос дрожал, слова вырывались рваными кусками.

— Мы были в клубе с девчонками… танцевали… и тут пришел он. — Она запнулась, ее глаза расширились, будто она снова оказалась там, в том клубе. — Я не хотела с ним идти, правда, Дима… но он настоял. Сказал, что хочет поговорить. А потом… он… — Она снова заплакала, закрыв лицо руками, ее плечи затряслись. — Он…

Она не договорила, но я и без слов понял. Ярость накатала, как волна, горячая, слепая. Марк. Этот ублюдок посмел тронуть ее. Тронуть мою жену. Я сжал кулаки так, что суставы хрустнули, и почувствовал, как кровь стучит в висках, заглушая все остальное.

— Какой клуб? — прорычал я, вставая. Мой голос дрожал от гнева, и я даже не пытался его сдерживать.

— Дим, не надо… — прошептала она, ее глаза расширились от страха, но не за себя — за меня. — Пожалуйста, не ходи…

— Какой клуб⁈ — зарычал я громче, наклоняясь к ней. — Я же сам найду, Катя, и тогда будет хуже. Назови.

Она сжалась, ее губы дрожали, но она выдавила:

— «Нокс». На Тверской.

Я не сказал ни слова. Схватил ключи с тумбочки, пиджак и рванул к двери, не оглядываясь. Ее голос, слабый, умоляющий, догнал меня:

— Дима…

Но я уже не слушал. Дверь хлопнула за мной, и я спустился в лифте, чувствуя, как ярость сжигает все внутри.

«Нокс» был в пятнадцати минутах езды, но я долетел за десять, игнорируя светофоры и сигналы. Москва гудела, ночная, равнодушная, а я выскочил из машины, бросив ее у входа, даже не заглушив двигатель. Охранник у двери попытался что-то сказать, но я оттолкнул его и ворвался внутрь. Музыка била по ушам, свет стробоскопов резал глаза, толпа двигалась, как единое живое существо. Я проталкивался через людей, сканируя зал. Я знал, как выглядит Марк — тесть показывал мне его фото, когда рассказывал о прошлом Кати. Высокий, худощавый, с острыми скулами и глазами, которые всегда смотрели с вызовом. И я нашел его.

Он стоял у барной стойки, лениво прислонившись к ней, с бокалом в руке. Его взгляд поймал мой, и он поднял бокал в насмешливом приветствии, с этой ублюдской ухмылкой, от которой у меня потемнело в глазах. На его щеке алели свежие кровавые царапины. Значит, правда. Она сопротивлялась. Убью суку.

Я рванул к нему, не чувствуя ничего, кроме ярости. Толпа расступалась, кто-то крикнул, но я уже был рядом. Он не успел опустить бокал — я выбил его из его руки, стекло разлетелось, виски брызнули на его рубашку. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дал. Мой кулак врезался в его челюсть, и он рухнул на пол, как подкошенный. Я бросился на него, повалив на липкий пол клуба, и бил, бил, бил. Его лицо, его ухмылка, его чертовы глаза — все это исчезало под моими ударами. Кровь брызгала на мои руки, на рубашку, но я не останавливался. Люди кричали, музыка оборвалась, кто-то пытался оттащить меня, но я не чувствовал ничего, кроме его костей под своими кулаками.

— Ты посмел ее тронуть, — рычал я, нанося удар за ударом. — Ты, мразь, посмел!

Его голова моталась, он уже не сопротивлялся, только хрипел что-то невнятное. Руки охранников наконец сомкнулись на мне, оттаскивая назад, но я вырывался, готовый добить его. Толпа гудела, кто-то снимал на телефон, но мне было плевать. Все, что я видел, — это Катя, ее порванное платье, ее слезы. И его царапины, которые она оставила, пытаясь защититься.

— Убью, — выдохнул я, когда меня наконец оттащили. Марк лежал на полу, его лицо было месиво, но он еще дышал.

Охранники держали меня, кто-то кричал про полицию, но я смотрел только на него.