Глава 10
Очнулась я в кровати, накрытая одеялом.
Да, в кровати.
Реально, без шуток – я кончила так яростно, что потеряла сознание.
Все еще одетый, Виктор Алексеевич лежал рядом, опираясь на локоть, и смотрел на меня с выражением радостного изумления на лице.
– Воды?
Сглотнув слюну, я молча кивнула.
Он перегнулся через меня, пытаясь дотянуться до чего-то на тумбочке, но на полпути остановился, завис, буравя меня взглядом, потом резко наклонился и поцеловал. Лениво обняв его за шею, я ответила на поцелуй – точнее просто приоткрыла рот, потому что на более активные действия сил не было…
И поняла, что спать, судя по тому, что упиралось мне в бедро, мне не дадут – в штанах у Виктора Алексеевича было горячо, напряженно и очень неспокойно. Я чувствовала это даже сквозь толстое одеяло.
Втянув напоследок мою нижнюю губу, он все-таки отпустил меня и дотянулся до тумбочки. Вернулся с бутылкой минеральной воды.
Я осторожно села, присосалась к горлышку и сразу же выдула чуть ли не половину – так захотелось пить. Как последняя дура, вдруг снова застеснялась – это после всего-то что между только что произошло. Хотя, самого главного, надо признаться, еще не произошло… А когда произойдет? Что потом-то будет? Как видеться с ним в универе? Как ходить на лекции? Я ведь умру со стыда…
– Ээй! – позвал он меня, видимо почувствовав, что отдаляюсь. – Посмотри на меня, Семёнова…
Меня передернуло – до того неприятно было услышать в такой момент собственную фамилию.
– Не называйте меня больше так… – чуть слышно прошептала я себе в колени. – Мне это не нравится.
Он хмыкнул.
- Ты же называешь меня по имени-отчеству…
- Но вам же это нравится…
Вздохнув, он притянул меня к себе и уложил на грудь.
- Катя… - протянул, будто пробуя мое имя на вкус. – Катюша…
И поцеловал в макушку.
- Ага… - согласилась я, вдруг широко зевнув. Прижалась к нему плотнее, чувствуя, как тяжелеют веки. – Катюша получше будет…
И зевнула еще раз, устраиваясь поудобнее.
***
Проснулась я, когда за окном уже рассвело. То есть, не совсем рассвело – но утро, однозначно, вступало в свои права. Не раскрывая глаз, потянулась к тумбочке – за телефоном… Не нашла его и принялась все также, с закрытыми глазами, шарить по странно полированной поверхности рукой…
И вспомнила.
Я ведь не дома. Совсем не дома.
Замирая сердцем, я открыла глаза.
Боже, мне это не приснилось… Я действительно лежу в постели у Знаменского – совершенно голая, под его одеялом и на его же подушке. Как будто так и надо.
И не далее, как сегодня ночью он… он…
Я зажмурилась и прокрутила у себя в голове сцену, где я стонала под его языком на мягкой тахте в гардеробной.
Сладко передернувшись, огляделась, не понимая, куда он сам-то делся...
И тут вспомнила еще одну очень важную деталь.
Он ведь не тронул меня.
То есть, технически, конечно, «тронул», но не тем местом, которым обычно трогают, когда хотят лишить кого-то девственности. Я нахмурилась, пытаясь понять – и зачем, собственно, ему все это нужно было? Довел до двух крышесносных оргазмов и дал спокойно уснуть? Мог ведь растолкать, разбудить, раздвинуть ноги… завести еще на один раунд, в конце концов… Я ведь вряд ли бы сильно сопротивлялась.
Очень странно.
Сев на кровати, я негромко позвала.
– Виктор Алексеевич…
Да, именно так позвала. Потому что я скорее откушу себе язык прежде, чем назову его «Виктор». Или «Витя».
Ответом мне была тишина.
Спустив с кровати ноги, я поискала глазами одежду, не нашла ее и замоталась по грудь в одеяло.
– Виктор Алексеич! – уже смелее позвала я, выходя из комнаты в коридор.
И снова гулкая, почти звенящая тишина, нарушаемая только тиканьем часов в гостиной.
Да куда же он делся, этот черт развратный?
Придерживая одеяло, я заглянула в роскошную, чисто прибранную гостиную. И остановилась на пороге как вкопанная, с трудом веря своим глазам.
Моя одежда – вся, включая куртку и колготки, аккуратно висела на подлокотнике кожаного кресла. Сапоги ровно стояли на полу.
«Убирайся отсюда!» - отчетливо сказал мне этот нехитрый комплект.
В горле тут же запершило, глаза заплыли слезами.
Вот так, значит?
Наигрался вволю, и даже девственность ему моя больше не нужна?
Я резко втянула носом воздух, изо всех сил стараясь не разреветься. Подхватила одежду, сбросила одеяло и принялась лихорадочно натягивать белье…
Сволочь… Вот ведь сволочь!
Я ж не просила ни о чем… Не умоляла его вытворять со мной… все это… Жила бы сейчас спокойненько – нашла бы себе самого обычного парня, вон как Юлька… Ну, может, не такого козла… Занималась бы с ним нормальным, человеческим сексом – без всех этих… безумств, от которых кровь вскипает в венах, и хочется кричать и кусаться…
Нет, надо было все мне испоганить – вырвать из привычной, студенческой жизни и носом, носом в то, как оно у взрослых-богатых-знаменитых бывает… Похвастаться мастерством своим долбанным захотелось, а как похвастался, все – пинком под зад, обратно к мальчишкам? Это к тем, у которых «полторы женщины и собственный кулак». Вали, мол, отсюда, деревенщина – неча тут разлеживаться в барских постелях…
– Сука… – все еще только в трусах и в одном колготке, я упала в кресло и беспомощно разревелась.
Позорище... Вот ведь позорище какое…
Никогда не прощу – ни себе, ни ему. И не подойду больше – за километр буду обходить мразь эту напыщенную…
Наревевшись, я высморкалась в салфетку из стоящей на журнальном столике коробки. Втянула грудью воздух поглубже, аккуратно промокнула потекшую тушь… и вдруг почувствовала.
Табак. Запах табака.
Принюхалась по-собачьи, задирая голову. Кажется, с балкона.
Недоумевая, я подхватила одеяло… Подкралась неслышно, на цыпочках, и выглянула.
Знаменский, собственной персоной, сидел в глубоком плетеном кресле, закутавшись в большой, мохнатый тулуп, и потягивал что-то дымящееся из небольшой чашки.
Я задохнулась от возмущения. Он даже не потрудился оставить меня в этот постыдный момент одну! Просто вышел на балкон и сидит себе, попевает кофеёк, пока я тут манатки собираю.
Постояла пару секунд, кусая губы, пытаясь решить – пойти высказать, все, что я о нем думаю или же проглотить и продолжить одеваться? Свалить отсюда, как будто меня здесь и не было…
И решила высказать. Подобрала одеяло, навесила самое презрительное выражение лица, на которое только была способна, и решительно устремилась на балкон.
***
Еще даже не успев обернуться на звук открываемого балкона, он протянул в мою сторону руку.
– Ты вовремя… - с утренней хрипотцой в голосе сообщил мне, туша сигарету. – Выйди, подыши воздухом. А то я уже соскучился смотреть, как ты сопишь в подушку.
И, наконец, повернувшись в кресле, уставился на меня с всевозрастающим изумлением.
– Ты почему в одеяле? Я ведь даже куртку твою принес в гостиную, на случай, если захочешь присоединиться ко мне...
– Я… просто… – чувствуя себя полной идиоткой, я застыла в дверях, не зная, что и сказать. Или сделать.
Знаменский нахмурился.
– Ты что – плакала?
– Нет, – соврала я и помотала головой.
Он встал, подошел ко мне и заставил зайти в квартиру.
– У тебя тушь по щекам размазана… – закрыв за собой дверь балкона, он повернулся ко мне, поднял мое лицо и осмотрел. – Я что – так сильно тебя обидел, чтобы вот прям слезами заливаться?
Его лицо мрачнело с каждой секундой, и я испугалась. Взяла и все испортила, идиотка…
– Что вы! – залепетала. - И вовсе не из-за этого… Просто я…
Но он, похоже завелся не на шутку.
– Просто тебе стало стыдно, что раз в жизни ты расслабилась и получила удовольствие? Ты – окончательная и бесповоротная ханжа, Семёнова? Может еще в церковь побежишь, грехи замаливать?
Снова Семёнова, значит.
Я набычилась в ответ.
- И побегу. И вам не помешает! Уже скоро седеть начнете, а в голове одни потрахушки!
Он уставился на меня, приоткрыв рот.
- Ах ты дрянь маленькая… Да мне тридцать семь – какое «седеть»?
Я злобно усмехнулась, чувствуя, что медленно, но верно вливаюсь в скоростное шоссе под названием «да гори оно все синим огнем».
- То есть с потрахушками в своей голове вы не спорите?
- Что?! – его потемневшие от гнева глаза уже метали молнии, руки сжались в кулаки. – Я к тебе даже не притронулся вчера – и это после того, как ты сама корчилась на той тахте, извивалась, как кошка в течке…
- Не просто, наверное, было… - процедила я сквозь зубы, ненавидя его уже всем сердцем. – Измучились, небось – со стояком всю ночь ходить…
Да, я нарывалась. Я хотела, чтобы он меня ударил в этот момент. Пусть хоть символическая пощечина – она заставит меня забыть о нем другом – том, что шептал мне ласковые пошлости и хотел, чтобы мне было хорошо… том, кто гладил по голове, пока я засыпала у него на плече, счастливая и довольная… Пощечина разъест ядом, уничтожит все хорошее, что я от него увидела, сделает меня такой, какой считала себя раньше – несчастной жертвой, которую используют, а не лелеют, заставляют раздеваться, а не оставляют куртку, чтобы не выходила на балкон голая…
- Убирайся, - глухо сказал Знаменский, разжимая кулаки. – Видеть тебя больше не хочу.
Из меня будто воздух выпустили. Вся злость ушла, растворилась в сизой, предрассветной дымке за окном.
Господи… Что я натворила?
Обойдя меня – широко забирая в сторону, будто ему было противно меня касаться, Виктор Алексеевич вышел из комнаты.
- Даю тебе пять минут – не успеешь, выкину из квартиры в чем есть, - донеслось до меня из глубины квартиры.
Жгущий комок горечи в моей груди вскипел, поднялся тошнотой к самому горлу… Задыхаясь от ярости и боли, я оглядела эту роскошную, идеально чистую гостиную…
Кошка в течке, говоришь? Ухватила взглядом изящную китайскую вазочку на камине, подскочила к ней, размахнулась… и изо всех сил запустила вещицу в противоположную стену.
С жалобным хрустом вазочка врезалась в обои, взметнулась тонким облачком осколков… и рассыпалась, оседая на пол и диван красно-серой крошкой.
На звук бьющего стекла Знаменский прибежал так быстро, что я не успела сформировать в мыслях очередное «что я наделала».
- Ты в порядке?.. – Его взгляд взволновано забегал по мне, по комнате, по все еще висящей на подлокотнике кресла одежде… и остановился на куче мусора, которая пару секунд назад была красивой китайской вазой.
- Я… случайно… - угрюмо пробормотала я, понимая, что уж теперь-то точно все кончено.
Но он больше не обращал на меня внимания. Остолбенело уставившись на осколки, он качал головой.
- Что ты натворила, Семёнова…
Я неловко пожала плечом.
- Разбила вам вазу. Простите… я заплачу.
Он медленно перевел на меня взгляд.
– Сколько, говоришь, у тебя стипендия?
Я нахмурилась.
- Ну… тыщи три… в общем и целом. Примерно. А что?
Сев на диван рядом с горкой осколков, Знаменский криво усмехнулся, протянул руку и осторожно поднял один из них.
- Это, конечно, не династия Цин, но тоже, довольно древняя ваза. Была. И даже если мы исключим эмоциональную составляющую – эта вещь была подарена мне при весьма трагичных обстоятельствах – на аукционах она бы стоила не меньше трехсот тысяч евро. Вот и считай, Семёнова, сколько лет тебе придется… отрабатывать должок. Потому что деньгами ты не отдашь мне его никогда.
Он отбросил осколок, и тот глухо брякнулся об ковер. Я приблизилась, осторожно села рядом. Почему-то перспектива отрабатывания долга натурой меня не сильно испугала.
– Я… все сделаю… Виктор Алексеевич…
Знаменский на меня поднял голову и долго-предолго смотрел. Так долго, что я успела сосчитать, сколько желтоватых крапинок в его темных зрачках. А потом сказал, слегка мотнув головой.
– Нет. Не сделаешь.
– Что? Почему?! – дернулась я, внутренне готовясь к самому неприятному.
Он напряг подбородок.
– Потому что я не люблю истеричек, Семёнова. Собирайся.