Глава 9
– Считай, что я делаю тебе одолжение, – успокаивал меня Знаменский, пока я тряслась от страха в его роскошной машине. – Тебе все равно придется через это пройти. Представь, насколько грубо и неумело это сделает какой-нибудь пацан, у которого было полторы женщины, одна из которых – собственный кулак… К тому же, домой тебе явно лучше не приходить сегодня.
– А завтра что изменится? – огрызнулась я. – Юлька мне вдруг поверит, попросит прощения и выгонит Ложкина?
Он хмыкнул.
– То есть с первым пунктом ты не споришь?
Я покраснела.
– Вообще-то я собиралась отдать девственность любимому человеку, а не…
А не «похотливому шантажисту» чуть не сорвалось у меня с языка. Не то, чтобы это было неправдой, но злить мужчину, во власти которого я по собственной глупости оказалась, было бы не разумным. Если уж терять девственность, то с человеком в благодушном настроении…
– Ты еще скажи – мужу, – ухмыльнулся он. – Из какой пещеры ты вылезла, девочка?
Продолжать спорить было бессмысленно – мы явно были с ним из разных миров.
В том мире, в котором выросла я, девочки делились строго на две категории – приличные и «давалки». Первые изо всех сил старались остаться невинными до свадьбы, вторые же трахались по подворотням с каждым гопником, цепляли венерические заразы и устраивали у себя дома притоны. Третьего дано не было. Нет, были, конечно, еще и «соски» - эти пытались усидеть на двух стульях, предлагая свой рот вместо раздвинутых ног, но «приличными» они могли считаться исключительно у заезжих командировочных – местные-то всё друг про друга знали...
По приезде в Москву старые «понятия» пришлось срочно закапывать где-то очень глубоко. Здесь все было по-другому – вполне себе приличные девушки могли иметь парня, с которым занимались далеко не только французскими поцелуями, а иногда и вовсе съезжались – без намека на предложение руки и сердца.
Я понимала, что Виктор Алексеевич в чем-то прав. Да, скорее всего, я очень скоро не выдержу и примкну к рядам полноценных, живущих половой жизнью женщин. И да, это явно не будет с мужем, которого у меня не то, что нет, а в ближайшее время даже и не предвидится.
Искоса поглядывая на его профиль в бликах проезжающих машин, я пыталась представить себе, как это будет происходить. Больно ли? Стыдно ли? Или, наоборот – улечу так, что мало не покажется? И что будет потом, когда он получит свое? Удовлетворится и отстанет? Или захочет продолжения?..
– Ты слишком много думаешь, – прервал он мои тревожные размышления. – Расслабься. Во всех смыслах.
Протянув руку, он мимолетно погладил меня по щеке, отчего почему-то возникло страстное желание укусить его за палец. Но воплотить это желание не удалось – быстро забрав руку, Знаменский вывернул руль и завернул машину в еще один подземный гараж.
Приехали – поняла я.
***
Дом, куда меня привезли, чтобы целенаправленно лишить девственности, оказался огромной, царственно-богатой новостройкой. В самом центре Москвы, недалеко от набережной, это был почти небоскреб – тридцать пять этажей элитного жилья. И поднялись мы чуть ни под самую его крышу – на этаж, гордо именуемый «нижний пентхаус».
Таких шикарных лифтов, таких чистых, выстеленных ковром лестничных площадок я еще не видела. И, наверное, больше никогда и не увижу.
А уж когда попала внутрь квартиры… я просто потеряла дар речи. Стало совершенно понятно, что годы работы на поприще исполнительного директора Неотека не прошли для Виктора Алексеевича даром. Потому что одна только мраморная плитка на полу стоила, наверняка, больше годиовой заработной платы всей моей семьи.
– Раздевайся… Чего встала? – закрывая дверь, Знаменский мягко подтолкнул меня вперед, внутрь огромного фойе, мягко подсвеченного потолочными светильниками.
– Что прямо тут? – я испуганно повернулась к нему.
– Конечно… Я трахну тебя прямо здесь – стоя у стенки. А еще лучше – перед трюмо...
Мое сердце скакнуло вверх-вниз, кровь ощутимо прилила к щекам.
– Вы с ума сошли? Я…
Знаменский вздохнул и закатил глаза.
– Куртку давай. И иди в гостиную – вон туда.
Уфф… Я выдохнула. Сняла с его помощью куртку, разулась и осторожно пошла по коридору в сторону широко распахнутых стеклянных дверей.
– Но перед трюмо я тебя еще нагну, Семёнова – будь уверена, – крикнул он мне вдогонку, заставляя поморщиться.
Однако в следующую секунду волнения были забыты, сменившись очередными восторгами – гостиная была похожа на приемный покой какого-нибудь лорда – элегантная сдержанность декора прекрасно сочеталась с темной, кожаной мебелью и тяжелыми шторами, за огромным, почти во всю стену окном расстилался широкий балкон. Вид из окна был даже лучше, чем в ресторане – и не удивительно, учитывая высоту, на которой все это находилось.
Что ж… Как минимум лишаться девственности я буду в очень нехилом антураже…
– Хочешь выпить?
Его голос раздался так близко, что я буквально подпрыгнула от неожиданности. И тут же разозлилась.
– Если ваша цель напугать меня до такой степени, что я предпочту броситься с этого балкона… прежде чем… прежде…
Он вздернул бровь.
– Прежде, чем что, Семёнова?.. – он поднял мое лицо к себе, наклонился и поцеловал в уголок рта. – Прежде, чем я… раздену тебя… – подцепив бретельку платья, он потащил ее вниз по плечу, – разложу вот на этом диване… – он еще больше наклонился и продолжил говорить мне в шею, с каждым словом сотрясая мое тело волной сладкой дрожи, – и буду вылизывать твои замечательные розовые соски, пока ты не кончишь от одного только моего языка на них? Или прежде, чем я спущусь еще ниже и вылижу тебя уже там – мокрую и расслабленную… пока ты снова не кончишь… а потом закину твои ноги себе на плечи и буду трахать тебя, пока ты не охрипнешь от криков и не потеряешь счет оргазмам?
Кровь ударила мне в виски, голова резко закружилась, и ему пришлось обнять меня за талию – иначе бы точно упала. Сквозь туман в глазах я увидела, как он выпрямился и поднял перед моим лицом низкий, пузатый бокал.
– Может лучше выпьешь… чем бросаться с балкона?
***
Стуча зубами, я присосалась к бокалу – какой-то особенной, незамутненной частью мозга понимая, что пью коньяк. Остальные части находились в состоянии, близком к обмороку.
Между ног уже снова все пылало, и посильнее, чем в ресторане… Хотелось одновременно прилечь и бежать отсюда – подальше мужчины, который только что сказал мне самые грязные и пошлые слова в моей жизни – включая озвучку порнографических фильмов.
Оргазм от языка на сосках, говоришь?.. Еще немного, и я кончу от одного твоего голоса, шепчущего непристойности мне в уши…
На трясущихся ногах я подошла к дивану и опустилась на него, не глядя. Он молча наблюдал – вальяжный и расслабленный – сунув одну руку в карман и прихлебывая из такого же, как и у меня, пузатого бокала.
– Кстати, Семёнова, я передумал насчет дивана. В спальне нам будет удобнее. Так что, давай – шуруй в спальню, по коридору последняя дверь направо.
– Вы серьезно? – я, наконец, посмела поднять на него глаза. – Неужели вы и в самом деле не понимаете, что ваши слова меня унижают? Что это все… неправильно… Что так не должно быть…
– А как правильно? – его губы тронула легкая усмешка. – Дай-ка вспомню… Притушить свет, включить музычку… Пригласить тебя на танец… начать робко лапать, потом смелее… Потом завалить тебя – неважно куда, лишь бы в горизонтальное положение – задрать платье и «сделать это»? Прости, но я вышел из возраста «неважно как, неважно где» лет эдак пятнадцать назад.
Я стиснула зубы, чувствуя, что, если открою рот – злость буквально выплеснется наружу. Вкупе с возбуждением, это создавало странное ощущение – будто я чайник, под которым резко увеличивают и уменьшают огонь…
Хоть бы поцеловал меня… тоскливо подумала я. Потом молча встала и пошла, куда он велел.
Не включая свет, расстегнула и выскользнула из платья, сняла колготки, нащупала руками кровать. Забралась под толстое одеяло и замерла, полностью накрывшись.
Совершенно не церемонясь, Знаменский вошел и врубил полный свет.
– Семёнова, ты бы еще по брови одеяло натянула… – увидев мое платье, брошенное на пол перед кроватью, он притормозил и нахмурился. – Я не просил тебя раздеваться.
Как же, помню. Хотел раздеть сам… Небось, чтобы я стеснялась и краснела в его умелых руках, а он чувствовал себя рабовладельцем, купившим себе новую игрушку...
– Упс! – пряча торжествующие нотки в голосе, отреагировала я, весьма довольная собой. Хоть в чем-то оставила его с носом.
Виктор Алексеевич нахмурился еще сильнее. И вдруг шагнул вперед и одним резким движением сорвал с меня одеяло.
Ахнув, я поджала под себя ноги и съежилась посреди этой огромной кровати, в тщетной попытке спрятаться от его откровенного разглядывания моей задницы под черными, кружевными трусиками. Потом не выдержав, уткнулась носом в колени и закрыла глаза.
Матрас рядом со мной качнулся.
– Объясни мне, почему ты закрываешься?
Что?
Я открыла глаза и увидела его совсем рядом – присев на край кровати, Знаменский наблюдал за мной с самым искренним интересом.
– Как почему?! Потому, что я… голая!
Он фыркнул.
– Ну во-первых, ты еще не совсем голая… Давай, кстати, это поправим – протянув руку, он ловким движением расстегнул на моей спине лифчик. – А во-вторых… ну и что, что ты голая?
Ничего себе подходцы! Я даже стесняться перестала от возмущения.
– Что значит – «ну и что»?! Я вам нудистка, что ли – голышом на людях шастать?
– Катерина… – по тону я поняла, что он почти смеется, и сердито отвернулась, хотя от звука моего имени, произнесенного им, стало неожиданно тепло и приятно.
– Что?
– Посмотри на меня…
Я с опаской повернула к нему голову и уставилась в расширенные, шальные зрачки.
– Не пройдет и получаса, как ты будешь лежать подо мной… или сидеть на мне… И тебе будет совершенно наплевать, голая ты, раздетая или в парандже… А я буду смотреть между твоих ног и видеть абсолютно все, что мне захочется, с самых разных ракурсов. В чем смысл твоего сворачивания в позу младенца?
Воображение тут же услужливо нарисовало картинку, где я сижу у Знаменского… ну в общем, там. Упираюсь руками ему в грудь, а он смотрит мне между ног, плотоядно облизываясь.
– Какая прелесть… – заметил он с восхищенными нотками в голосе. – У тебя даже уши покраснели.
А потом, твердо взяв меня за запястья, развел руки в стороны и поднял их вверх.
Дыхание тут же застряло у меня в горле, вырвавшись спустя секунду прерывистым, судорожным вздохом… Я зажмурилась, зная, что расстегнутый лифчик подтянулся вверх – царапает кромкой кружева напряженные соски, выставляя их напоказ…
Все, все! Он видит мою грудь… Назад дороги нет…
– Открой глаза.
Я помотала головой.
– Семёнова… – уже серьезным голосом позвал меня он.
Я приоткрыла один глаз. Виктор Алексеевич смотрел на меня так строго, как если бы стоял у доски, возмущаясь, что я не слушаю. Вот-вот начнет по предмету гонять…
– Сними лифчик. Сама.
В его голосе было что-то, чему совершенно невозможно было не повиноваться – какие-то совершенно новые, напряженно-ледяные нотки. Он разозлился на меня, тоскливо подумала я, дрожащими руками стягивая бретельки лифчика с плеч.
Кожа тут же покрылась гусиными цыпками.
– Теперь трусы.
Я испуганно подняла на него взгляд.
– Пожалуйста… Я не могу… Не так сразу…
– Трусы. Вниз, - тем же голосом повторил он. – Если не хочешь, чтобы наше первое свидание закончилось для тебя пылающей от моего ремня задницей.
Господи, ну как же так? За что он меня так мучает?..
Закусив губу, я потянула вниз полоску трусиков.
Он не помогал мне – просто смотрел.
А вот я не смотрела – ни на то, что делаю, ни уж тем более на него. С плотно закрытыми глазами я стянула трусы до колен и вновь попыталась закрыться, свернувшись калачиком.
Но он не позволил – силком распрямил мои ноги, вытягивая их параллельно кровати. Дождавшись, пока все мое белье не окажется в кучке на полу, заставил меня открыть глаза… и я обомлела от его жаркого, по-мальчишески восторженного взгляда.
- Ты – совершенство, Семёнова, - хриплым голосом сообщил мне Виктор Алексеевич. - Маленькое, розовое, стеснительное совершенство.
***
Не знаю почему, но после такого комплимента мне до жути захотелось его поцеловать. Как будто эти замечательные слова искупали все – принуждение, шантаж, мой собственный жгучий стыд...
Я не посмела, но все же немного расслабилась. Оказывается, быть голой, когда тобой любуются, гораздо приятнее, чем… просто быть голой. Руки мои перестали дергаться, пытаясь прикрыть интимные места, ноги спокойно улеглись поверх простыней.
Серых, шелковых простыней – только сейчас заметила я. И все остальное заметила – массивную кровать, на которой лежала, трюмо под большим зеркалом, вычурную настольную лампу, обои с красивым, растительным узором. Я нахмурилась – в этой комнате явно жила женщина.
А может… и сейчас живет? Открыла было рот, чтобы задать ему этот каверзный вопрос, и тут же поняла, какая это глупость – кто ж мне в такой момент правду скажет…
И решила узнать по-другому.
В одно мгновение сорвавшись с кровати, я пересекла комнату и дернула на себя ручку стенного шкафа в углу комнаты. Включила свет и уставилась на стройный ряд рубашек, висящих на вешалках вдоль стены. Быстрым взглядом окинула всю гардеробную – а это оказалась именно гардеробная – просторное, размером почти с полноценную комнату помещение, с мягкой тахтой посередине и зеркалом на дальней стене. Рубашки, брюки, сверху на полках – сложенные свитера и футболки.
Ничего женского.
Я выдохнула с облегчением – хоть не женат, и то хорошо…
И вдруг поняла, что стою посреди этой самой гардеробной совершенно голая. В ужасе обернулась, готовясь убежать, прикрываясь всем, чем только можно… и уткнулась в широкую мужскую грудь.
Не говоря, ни слова, Виктор Алексеевич обнял меня, дернул к себе и резко поднял, заставляя оседлать его бедра. Вжал в стену с костюмами – так сильно, что я чуть не задохнулась. Также молча набросился на мои губы, одновременно протискиваясь вниз рукой…
Низко, из груди застонал, погружая пальцы в нежную, никем еще не тронутую влажность…
Вскрикнув, я забилась над ним, ударила ладошками в грудь… Хоть как-то попыталась закрыться, сжать мышцы, но в такой позе это было бесполезно – он был полным хозяином положения – раздвигал меня, кружил по клитору, овладевал запретным местом все глубже и дальше, одновременно проникая в мой рот языком… атакуя меня с двух сторон – везде и сразу… пока я уже не понимала, где заканчиваюсь я и начинается он…
– Мокрая… ты совсем мокрая… – пробормотал, оторвавшись от моего рта, уже саднящего от поцелуев, и подпихнул меня выше, пока его лицо не оказалось на уровне моей груди.
– Нет… – вырвалось у меня, как только представила себе, каково это – горячий язык на сверхчувствительной коже… Я ведь не выдержу – закричу или заплачу…
Но – кто бы сомневался – он не стал меня слушать. Подавшись вперед, сильно и глубоко втянул в рот сосок… Прикусил немного и тут же нежно зализал, не давая мне опомниться – не давая понять, больно это или хорошо… Потом перекинулся на вторую грудь, и почему-то там ощущения были еще острее, еще ярче – как будто этот сосок напрямую был связан нервными окончаниями со всем остальным телом...
– Пожалуйста… – откинув голову, я вцепилась в его волосы, пытаясь не то оторвать от себя, не то прижать теснее, слыша будто издалека собственный голос, умоляющий перестать… и дать мне еще…
Один из пальцев, что хозяйничали внизу, напомнил о себе, мягко и аккуратно скользнув внутрь – совсем неглубоко, круговыми движениями, выходя и тут же погружаясь обратно…
И внезапно всего этого стало слишком много... Напряжение стянулось в тугой, пульсирующий комок, мышцы напряглись и поджались… В бешеном нетерпении я вонзилась зубами в рукав одного из пиджаков, висящих сзади...
– Ну, давай, маленькая… давай… – жарким шепотом пробились ко мне его слова. – Будет так хорошо… так сладко…
И это стало пределом.
Горячая волна острейшего, почти нестерпимого наслаждения подбросила меня, выгнула тело бесконтрольной судорогой… Не в силах терпеть, я закричала, выпуская мокрый рукав изо рта, сжимая ногами бедра мужчины, на котором висела чуть ли ни в воздухе…
А в следующую секунду, всхлипывая, размазывая непонятно откуда взявшиеся слезы, уже лежала на спине, на чем-то мягком, а горячие губы, которые только что довели меня до первого в жизни оргазма, выцеловывали дорожку вниз по напряженному животу…
Мозги были мягкие, совсем ватные, и все же аккуратно намекнули, куда именно он нацелился. Испугавшись – а вдруг ему не понравится? – я резко попыталась свести ноги, по ходу замечая, что уложили меня все там же – в гардеробной, на широкую и мягкую тахту для одевания…
– Не дергайся, – тяжело дыша, предупредил он меня, удерживая обеими руками за бедра. – Хочу попробовать, какая ты там…
Как же не дергаться? Как не дергаться, когда чужие губы, чужое, горячее дыхание крадется все ниже и ниже по напряженным мышцам… Вот уже и язык подключился…
Я захныкала, замотала головой… из последних сил надеясь, что он не станет, остановится, лишь поцелует снаружи…
– Пожалуйста…
Но он был неумолим – разведя влажные складочки, уставился мне между ног диким, изголодавшимся взглядом… а потом наклонился и широко и хищно лизнул – в самую середину, в самый центр этой непонятной, необъяснимой влаги…
Меня будто током прошибло – всю, до кончиков пальцев ног.
Запрокинув голову, я схватилась руками за края тахты… уставилась невидящим взглядом в глубь гардеробной, чувствуя, что падаю… или лечу…
А он делал это снова и снова – всасывал вздрагивающий бугорок, слизывал влагу, забирая все ниже и глубже, пока не впился ртом в самое отверстие, глубоко проникая языком туда, где больше кончика пальца никогда ничего не было…
Только что улегшееся цунами подхватило меня, кровь забурлила, помчалась по венам горячо и неотвратимо…
- Сладкая... – услышала я уже на пике – не то стон, не то рычание. – Ты – вся сладкая…
И содрогнулась, сметенная вторым в своей жизни оргазмом…