Глава 8
У ресторана, куда меня привез Знаменский, был собственный, трехъярусный, подземный гараж, в который въезжали через проходную с охранником. Это было мое первое яркое впечатление после того, как Юлькин голос оборвался на истерической нотке на другом конце связи. Вторым впечатлением был лифт с лифтером из гаража прямо в гардеробную.
Теперь уж точно не отвертеться – слабо подумала я, озираясь с открытым ртом. Девушка, которую гуляли в таком месте, как минимум должна расплатиться за ужин собственной невинностью. Как максимум – своей бессмертной душой.
Выполненный в викторианском стиле обеденный зал мерцал живым светом старинных ламп и подсвечников – из разных эпох и, похоже, что оригинальных. Круглые, белые диванчики окольцовывали столы, за которыми отдыхала публика, очень далекая от студенческой богемы. Барная стойка слева от входа была оформлена в виде поленницы дров, на которую положили отполированный срез какого-то огромного дерева.
Благородная, некичливая красота из мира нереально больших денег.
– Добрый вечер, Виктор Алексеевич! – с легким поклоном пробежал мимо официант, удерживая на плече поднос с заказом.
Мои брови непроизвольно поползли вверх. Интересно, откуда моего препода знают в таком месте по имени-отчеству…
Небрежно кивнув в ответ, Знаменский снял с моих плеч куртку и, вместе со своим дорогим серым пальто, отдал ее в гардероб – справа от входа.
Опомнившись, я заозиралась в поисках зеркала – надо было срочно проверить, достойно ли я выгляжу для подобного выхода. Все-таки гулять собирались в ночном клубе, а не в элитном ресторане. Нашла зеркало сбоку от гардероба – массивное, напольное, в темной дубовой раме, чуть отклоненное назад.
И тут же скривилась. Нет. Недостойно. Я выгляжу, как молоденькая шлюшка, которую за три копейки сняли именно там – в ночном клубе. Быть может, посреди играющего огнями, оглушающего басами танцпола, где все одинаково развратные и безбашенные, я бы и выглядела гармонично, но для этого места…
В общем, зря я согласилась. Хотя, если разобраться, меня особо никто и не спрашивал.
Повернувшись, я уже приготовилась спросить, а нельзя ли пойти в какой-нибудь ресторан попроще… и еле сдержалась, чтобы не заскрежетать зубами.
На локте у Знаменского висела какая-то… прошмандень. А точнее, дама «высшего света» – в вычурной прическе, в модном, вечернем комбинезоне и меховом манто. Вместо губ у нее был профессиональный, налитый силиконом «свисток», вместо груди – упругие, силиконовые шарики.
– Леночка, я очень тебе благодарен, но, право, это лишнее… Я – удивительно скучный тип, и в зимнем домике целых три дня со мной будет совершенно не о чем разговаривать… – отшучивался Виктор Алексеевич, явно пытаясь отстраниться.
– О… – дама жалась к его руке, поместив ее ровнехонько между «шариками». – Я могу придумать несколько очень интересных способов, как нам с тобой… не разговаривать.
Знаменский усмехнулся – как мне показалось, немного нервно.
– Ну, что ты, дорогая, я недостоин таких дорогих подарков. Кстати… – он поискал меня глазами и, найдя, махнул рукой. – Разреши познакомить тебя с моей спутницей... Катерина!
Это С.О.С. поняла я. Похоже, Знаменский совсем не умеет отшивать поклонниц.
Моментально забыв о комплексах, я ринулась спасать своего кавалера, пока его не увели, как молодого бычка на деревенской ярмарке.
– Елена, познакомься – это Катя. – представил меня Виктор Алексеевич. – Катя – это Елена Васильевна, моя бывшая коллега, специалист по рекламе в Неотек.
– Приятно познакомиться… – призвав в помощь все свое благодушие, я протянула руку. В локоть Знаменскому дама вцепилась правой, значит должна отклеиться для рукопожатия.
Та мгновенно сгруппировалась, сфокусировавшись на мне цепким взглядом бывалой охотницы. В мгновение ока оценила мое простенькое платьице, дешевые туфли, макияж, нарисованный подружкой… и расслабилась.
– Весьма приятно, – протянула она, действительно отлепляясь от руки Знаменского и вытягивая мне свою – ладошкой вверх, пренебрежительно, будто для поцелуя. Я не смутилась – приняла и крепко, по-мужски пожала. Так крепко, что она даже поморщилась.
– Родственница из глубин нашей необъятной родины? – тут же отомстила мне эта сучка. – Деток у тебя, насколько я знаю, нет… Наверное, племяшка?
Воспользовавшись обретенной свободой, Знаменский быстро шагнул ко мне и на оскорбление среагировал с опозданием. Сначала слегка нахмурился, а потом расплылся в своей самой очаровательной улыбке.
– Знаешь, ты почти угадала. Это юная красотка действительно из глубинки… Помнишь, как это прекрасно – быть юными, восторгаться столицей… чувствовать, что у тебя все еще впереди… Эх, где наши молодые годы, Леночка…
Панибратски похлопав женщину по плечу, Виктор Алексеевич выставил мне локоть и повлек в сторону красивой, резной лестницы, ведущей на второй этаж.
– Увидимся на симпозиуме, дорогая… – кинул он побагровевшей даме, обернувшись через плечо.
В полном восторге, я из последних сил удерживалась, чтобы не захихикать.
– Виктор Алексеевич, да вы просто… просто… Вау! – выдохнула я, когда, наконец, мы оказались вне зоны видимости оставленной внизу Елены Васильевны.
– Вау не вау, а если бы не ты, мне пришлось бы пригласить ее присоединиться. Она дама… настойчивая.
Ну так и «вызывай» меня почаще – поклонниц отстреливать, чуть не произнесла я вслух. От позора меня спас маленький, суетливый распорядитель, вытянувшийся возле стойки с надписью «Ждать здесь».
– Гена, друг мой, я столик сегодня не заказывал… – немного виновато начал Знаменский, но распорядитель замахал на него руками.
– Ничего страшного, Виктор Алексеевич… Для вас у меня всегда столик найдется.
И вынырнув из-за стойки, повел нас по оживленному залу, который на деле оказался мансардой – с огромными, в пол, окнами и скошенной, застекленной крышей. Справа от зала благоухал экзотическими запахами зимний сад, где-то в глубине густой листвы щебетали и перескакивали с ветки на ветку маленькие тропические птицы.
В полном ошеломлении, я цеплялась за локоть своего спутника, стараясь поменьше озираться и понимая, что все это бесполезно – я действительно выгляжу, как родственница из далекой глубинки, которую привели показать достопримечательности богатой столичной жизни.
Чтобы хоть как-то отвлечь себя и перестать пялиться по сторонам, я вернулась мыслями к произошедшему не далее, как час назад.
Как же так получается? Ведь мы с Юлькой подруги – лучшие, между прочим. С самого заселения в августе – не разлей вода. А тут из-за какого-то мудака – раз, и будто бы и не было ничего. Почему так? Ведь не по тридцать же нам лет, чтобы ради мужчины друг друга гнобить и ненавидеть? Почему его слово вдруг стало важнее моего? Потому что Юлька с ним трахается, а со мной – просто дружит?
Я поняла, что не столько расстраиваюсь, сколько… злюсь. И даже не на Ложкина, который посредством своего откровенного мудачества защищал свои кровные интересы, а именно на подругу – как она-то могла, вот так, с налету, без всякого повода, без причины поверить в настолько грубо сфабрикованную ложь!
А сама? – шепнул в мое ухо некто настойчивый и очень вредный – как ты сама могла поверить во все эти враки про Знаменского? И ведь тоже – без единого доказательства… Поверила, возмутилась и поперлась записывать его на телефон…
А вот теперь и Юлька поверила – не разобравшись, не думая, не выслушав другую сторону…
То, что для меня это наука на будущее – понятно… Но жить-то я как теперь буду – в одной комнате с девушкой, которая меня ненавидит?..
Я снова расстроилась и к столику подошла уже совсем хмурая. Виктор Алексеевич отодвинул дня меня стул, я села, подняла глаза… и обомлела.
Весь город, вся ночная Москва раскинулась перед моим взглядом за пределами огромного, переходящего в потолок окна, искрясь огнями и красно-белыми кометами дорог. Темный горизонт сливался с шапкой из звездного неба.
Это было нечто – торжественное и загадочное зрелище, требующее, чтобы им восхищались, воспринимали всерьез и перестали морочить себе голову девчачьими проблемами.
Я с трудом отвела взгляд и посмотрела на Знаменского, успевшего занять свой стул – сбоку от меня, чтобы не заслонять вид. Сглотнула слюну.
– Мне ведь придется расплачиваться с вами за всю эту… красоту?
Он смотрел на меня, не отрывая глаз.
– Нет, – ответил, наконец. Но не успела я с облегчением выдохнуть, продолжил. – Тебе придется расплачиваться за твою выходку с телефоном.
***
– Ужасно вкушно... просто невероятно… – стараясь не торопиться и явно терпя неудачу, я расправлялась с остатками основного блюда.
Теперь понятно было, почему он привел меня именно в этот ресторан.
Да, вид из окна был потрясающим, но еда… вот где была истинная причина. Безумно вкусно и, вместе с тем, ничего экзотического. Ничего такого, на что девочка из провинции уставилась бы в недоумении, позоря себя и кавалера.
Знаменский смело предоставил мне выбрать, чем я буду сегодня ужинать, лишь дополнив мой заказ – печеную утку под апельсиновым соусом – салатом из артишоков и бокалом кьянти. Сам же заказал ангус-стейк с кровью и, усмехаясь себе в бороду, наблюдал за моей зверской расправой над несчастной птицей.
– Ты когда ела в последний раз, Семёнова?
Я бы ответила, но говорить с набитым ртом не хотелось, и я неопределенно помахала в воздухе вилкой, сама пытаясь вспомнить. Учитывая то, что мы с Юлькой почти никогда не завтракаем, а пообедать из-за приготовлений к вечеру сегодня не успели… Ну, наверное, вчера вечером.
Знаменский покачал головой и изящно отрезал кусочек сочного даже на вид мяса.
– Если бы я знал, что ты такая голодная, я забрал бы тебя пораньше…
Мне стало стыдно и захотелось сменить тему – благо, уже дожевала.
– Я очень извиняюсь, Виктор Алексеевич... за все... – повинилась я, имея в виду то, как легко я поверила сплетням. – Вот теперь я отлично понимаю, за что вы на меня окрысились…
Он слегка подавился и хлебнул вина – запить.
– Если ты так называешь мое к тебе внимание, Семёнова, я явно делаю что-то не так…
Я покраснела.
– Извините… Я просто не совсем знаю, как это… внимание… должно выглядеть… – окончательно смутившись, я прикусила губу и уставилась в собственную тарелку.
И чуть ни подпрыгнула, почувствовав на своем колене под скатертью большую и тяжелую мужскую ладонь.
– А вот это мне уже нравится, – Виктор Алексеевич мягко придвинулся ко мне на стуле. - Продолжай…
Но продолжить я не смогла бы, даже если бы у меня вдруг и в самом деле появилось желание вывалить на него всю подноготную своей несуществующей сексуальной жизни.
Забыв, как дышать, я пялилась на остатки своего ужина – не в состоянии сформировать не то, что слова… ни единой связной, разумной мысли…
А ладонь уже ползла по ноге вверх – горячая и настойчивая... Боже, что он делает?! А если кто-нибудь пройдет мимо, увидит…
– Я жду… – донеслось до меня сквозь неожиданно сгустившийся воздух.
Саботируя все мои попытки придумать ответ, рука нырнула глубже, подцепляя ногу и заставляя ее отклеиться от другой.
– Чего? – смогла, наконец, выдавить я.
– Рассказывай, Семёнова – на каком этапе остановились твои… эксперименты с мужским полом?
Если бы мозги мои не плыли, будто я выпила не бокал, а целую бутылку, я бы рассмеялась. «Эксперименты», ага... Ему явно будет над чем поработать, если он все же затащит меня в постель.
Уже у самых трусиков, его рука больно сжала мне ляжку, заставляя ойкнуть и ответить.
– Я… я ни с кем еще… не была…
Знаменский ослабил хватку, но руку не убрал, продолжая мягко массировать. Простые, незамысловатые движения – от которых по бедрам уже начинало разливаться то самое, особенное тепло, и хотелось зажать его руку между бедер.
– Как мило, – немного хрипло отреагировал он на мое признание.
И вдруг ровно и четко провел костяшками пальцев по самой середине моих трусиков.
Я всхлипнула, подаваясь ему навстречу, непроизвольно разводя ноги шире... А он продолжил говорить – склонившись еще ниже, уже в самое мое ухо.
– А что из остального ты пробовала?
Какая, к чертям, разница?! – чуть ни в голос закричала я.
Просто сделай так еще раз!
И он сделал. А потом снова задал свой вопрос, явно давая понять, что повторит ласку только, когда услышит ответ. Пришлось признаваться…
– Я до вас даже не… целовалась… по-настоящему.
Знаменский резко втянул сквозь зубы воздух. Ладонь его дрогнула, сжалась и коснулась моей промежности еще раз…
– То есть, там… тебя даже не трогали?
Стиснув зубы, я помотала головой. Не трогали, не лапали и даже не смотрели…
– Охренеть… – пробормотал он, продолжая гладить меня по самому чувствительному месту. – Стопроцентная девственница…
Незнакомое, почти болезненное томление стянуло низ живота, и пришлось укусить себя за губу, чтобы не застонать.
– Хочешь? – жарко шептал он мне в ухо. – Хочешь кончить? Прямо здесь – в ресторане, на виду у всех этих людей?
– Пожалуйста… – одними губами умоляла я, жмурясь от бессилия, потому что понимала, что да – еще пару таких касаний, и это произойдет – то, о чем до этого момента я только мечтала и читала в книгах с рейтингом 18+, – пожалуйста…
Не здесь, не так… Как угодно, только не так…
Чувствуя, как поджимаются на ногах пальцы, я тихонько заскулила. Моему телу было плевать на «всех этих людей», оно хотело, молило о разрядке… требовало, чтобы с меня сорвали эти дурацкие колготки с трусиками, и ласкали уже голыми пальцами, кожа к коже… а еще лучше тем, что прячется у него под ширинкой – без сомнения, уже натянутой под всепрощающей белоснежной скатертью…
– Виктор… Алексеевич… я… я… О, боже…
Пальцы его кружили все быстрее, пружина стягивалась все туже… в глазах потемнело, и я зажмурилась, готовясь к чему-то огромному… к чему-то, что, без всякого сомнения, снесет меня, сметёт и раздавит…
Знаменский вдруг зашипел, резко выдернул руку и выпрямился.
– Черт! Семёнова… – уставившись перед собой, он несколько раз резко выдохнул – буквально вытолкнул воздух из груди.
Потом обернулся, поискал глазами и уже совершенно нормальным голосом, будто ничего не произошло, подозвал официанта.
– Счет, – коротко попросил.
Дождавшись, пока молодой человек удалится, взял меня за руку, подержал ее в нерешительности… и вдруг нежно поцеловал в запястье.
– Это был бы твой первый оргазм?
Все еще плохо соображая, я кивнула. Знаменский весь расплылся в хищной, даже какой-то плотоядной улыбке.
– Я так и подумал. Предлагаю его оформить в другой обстановке и другими, более интересными… способами.
Я испуганно вздернулась.
– Я… не уверена, что… готова, Виктор Алексеевич…
Его голос стал жестче, глаза сузились и стали, как мне показалось, на оттенок темнее.
– Семёнова, я не совсем правильно выразился. Я не предлагаю. Я настаиваю.