Глава 30

Полина знала это состояние бессилия. Ты привозишь экстренного больного, бьешься за него несколько часов и… Одним дежурным выражением: «Мы сделали все, что могли…» — получаешь пощечину, убивающую всю твою надежду. Да, Поля из тех ненармашек, пожалуй, единственная в своем роде, кто потом звонит в реанимацию и узнает о своем пациенте, интересуется его дальнейшим лечением.

Знала, что приехав вторым кругом к серой многоэтажке, увидит увесистого врача с мощными волосатыми руками. Он отведет глаза и стоя под жужжащей люминесцентной лампой, устало скажет: «Поль, мы не боги. Сама понимаешь». Дотронется до бейджика с ее именем на груди. Грустно усмехнется. Махнет рукой, будто упрекнет: «Я знаю, ты еще привезешь. Не первый и не последний». Проходя мимо молоденькой санитарки, подмигнет ей, а та зардеется алыми щеками, представив его сильные руки на себе и кушетку в процедурном.

Верно, что врачи не всемогущи. И только поэтому: «Сделали все, что могли…».

Савушкина размешивала в чашке чай, призадумавшись над тем, насколько они разные с Сашей. Олигарх и врач скорой помощи. И дело тут не только в разнице социальных слоев. Дело в отношении к жизни. Разлом, длиною во многие километры. Сейчас, выслушав его объяснения, Полина уловила какие угодно интонации, но не сожаление о своих ошибках. Старик виноват в том, что не захотел делиться. Пожар, что начался случайно. Змей всех подставил. Крайние, кто угодно…

Гром и Филин — как две половинки ножниц, что готовы изничтожать то, что попадет между ними. Какая-то важная мысль мелькнула и пропала, оставив в голове пустое шуршание, будто помехи на радиоволне.

Так почему же от всего двоякое чувство неправильности?

«Очень даже просто, Полин… У тебя руки пропахли медицинским спиртом. От Громова тянет дорогими сигаретами и кофе средней прожарки. Он может купить многое, но не тебя. Посмотри, как синие глаза стали черными. Что ты будешь с ним делать? Подомнет под себя, попытается построить под свои порядки. Если не сейчас, так потом. Сколько они будут „гореть“? Год — два? Долго ли усидишь в его клетке?».

Нейроны у Поли орали в панике: «Стопари! Любовь такого человека — чистый яд. Будешь думать, что счастлива, а на самом деле обманчиво пьяна».

— Я спросила, ты — ответил, Саша, — она вынула чайную ложку, перестав ей болтать. Положила в блюдце. Отпила глоток. Потерла губы между собой. — Давай, поговорим лучше о Дине. Она писала, что приступила к школьным занятиям. Хочет хотя бы прошлый год наверстать. Думаю, у нее все получится. Помогу, где могу по химии.

И все. Словно, чужие люди. Малознакомые.

Громов понимал, что момент истины упущен. Полина «соскользнула». Он о сокровенном… А она… Ей не понравилась формулировка из неприглядного прошлого конца лихих девяностых. Самому, черт побери, не нравилась. Но, пришлось вытащить наружу то, что хотелось забыть.

Поговорили о его племяннице, и Полина засобиралась домой. К Асе. Отбилась сухими фразами: «Созвонимся!».

Светлячок ушла и оставила его ни с чем, без каких-либо перспектив на будущее.

— Ой, простите! Я такая неловкая, — растягивая слова, официантка давай махать тряпкой по столу, якобы расплескав из чашки Полины. Сиськи, плотно стянутые бюстиком заманчиво трепыхались в декольте с лишними расстегнутыми пуговицами на белой блузке. Блондинка кидала на него игривые, приглашающие взоры.

— Пошла нахрен! — зарычал Гром от досады. В груди колет разочарованием. На языке только матерные, что он дурак. Опять сделал все не так. Что им, бабам вообще надо? И эта дурочка с непростительным цветом волос…

Официантка фыркнула и подхватив поднос с посудой, развернулась к нему спиной. Виляя покатыми бердами, поцокала, качаясь как гусыня в сторону кухни.

— Хотя-а-а… Стой! — кинул он салфетку на стол, будто выбросил белый флаг.

Девица обернулась через плечо.