Глава 44

Я уже слышала визг металла, рёв мотора и ритмичный удар ковша по камням. Земля дрожала под ногами. Я подбежала к окну и увидела, как на улицу въезжают экскаваторы и грузовики с бетонными блоками — как в самом страшном моем сне. И сразу же выскочила во двор. В еще недавно чистом и свежем воздухе висел дым от дизеля.

— Эй! — закричала я, подбегая к воротам. — Что вы делаете?! Вы не имеете права!

Мужики в оранжевых жилетах обернулись, посмотрели на меня — презрительно-равнодушно. Они не собирались со мной разговаривать — они пришли, чтобы выполнить приказ. Из толпы отделился один — очевидно, прораб, и подошёл ближе, не снимая каски.

— Женщина, отойдите. Здесь не безопасно. Вы можете пострадать…

— Уберите всё это! — я встала прямо напротив экскаватора, перегородила ему дорогу. — Как вы смеете? Это запрещено!

Он достал из папки бумагу и сунул её мне под нос.

— Вот этот участок куплен. Всё законно. Мы начинаем расчищать территорию.

Я схватила лист дрожащими пальцами — там и правда стоял номер соседнего участка.

— Это дом Кузнецовых, — сказала я глухо. — Они не могли… Они бы ни за что его не продали!

— Могли, — отрезал мужчина. — Уже продали. Вот договор. Всё по закону.

Я смяла протянутую мне бумажку и бросилась через дорогу — к соседям. Там жила пожилая пара — муж и жена. Они сами родились здесь, родили здесь детей. Они просто не могли продать свою землю.

Открыв калитку, я застыла на входе в участок. Соседи тоже застыли, увидев меня, над уже собранными и упакованными вещами.

— Вы… действительно всё им продали? — прошептала я еле слышно. — Да как так? Мы же должны были вместе бороться…

Старички переглянулись между собой, как школьники, пойманные на шалости.

— А что нам было делать, Алин? — тихо сказала женщина. — Мы старые... Дом рушится, крыша течёт. А тут денег предложили. И прилично!

— Но ведь это всё… Это же ваша земля! — голос у меня сорвался. — Они же всё тут снесут! И многоэтажки свои понастроят…

— Знаешь такую поговорку? С сильным не дерись, с богатым не судись, милая, — сказал старичок, не глядя мне в глаза. — Лучше сейчас за нормальную цену продать, чем... Вообще ни с чем остаться!

— Можно бесконечно писать жалобы, бегать по судам — но всё это впустую, — поддержала его жена. — Мы лучше сейчас деньги возьмём, и поближе к детям в Москву переедем… Хватит на однушку.

Я стояла, не чувствуя ног. За моей спиной снова раздался скрежет строительной техники, глухие удары, крики рабочих. Запах пыли, горячего железа и масла полез под кожу. Я слышала, как привычное для этих мест пение птиц захлёбывается в шуме моторов.

К вечеру весь участок за соседским забором будет превращён в пустырь. Старый дом Кузнецовых, в котором выросло не одно поколение, ляжет грудой досок и строительного мусора.

Больше мне нечего было сказать соседям. Они уже всё решили для себя и своего рокового решения вряд ли изменят.

Я вышла во двор, закрыла за собой калитку, и побрела обратно. Там, за пыльной оградой, уже гудели моторы — ковши поднимали землю, ломая старые яблони.

Вдруг я увидела своего сына. Увидела его взгляд — настороженный, взрослый, не по возрасту серьёзный, и у меня мороз побежал по коже. Мне хотелось окликнуть его, позвать за собой, но я не успела.

Он вылетел из нашего дома, как стрела, прямо на дорогу. Всё произошло мгновенно: раздался окрик рабочих, визг тормозов. Прямо перед гусеницами бульдозера возник мой мальчик, сжимающий в руке большой камень.

— Матвей! — я бросилась к нему, спотыкаясь. — Матвей! Не надо! Пожалуйста!

Но он не слышал. Или не хотел слышать меня.

Он метнул первый камень — прямо в лобовое стекло машины. Потом камни посыпались градом — он неустанно поднимал и с силой швырял их, целясь точно в окна. Рабочие растерянно смотрели на маленького бунтаря, разинув рты.

Наконец, одно стекло не выдержало — треснуло и рассыпалось на осколки. Рабочие мгновенно пришли в себя — заорали, кто-то выругался, кто-то кинулся к нему, но я уже вцепилась в сына, прикрыла его собой.

— Они всё ломают, мама! — кричал он.

Я пыталась оттащить его подальше от разъяренных рабочих, но сын вырывался, бил руками по воздуху, пытался метнуть еще камней.

Он был весь в пыли, с разбитыми коленями, с горящими глазами — и как же сильно он в этот момент был похож на Марка! Не только чертами лица — а этим безумным, яростным упрямством.

Рабочие сгрудились в стороне. Прораб что-то кричал про полицию, про ущерб, про то, что мы обязательно ответим. А я стояла, обнимая сына, чувствуя, как он дрожит всем телом, как в груди у него бьётся сердце — быстро, отчаянно, и пыталась его успокоить.

— Всё, тише, тише, — шептала я, — я всё решу. Только не трогай их. Они здесь не при чем. Они всего лишь исполнители…

Я подняла голову — возле нас стоял тот же прораб.

— Женщина, вы хоть понимаете, что ваш сын только что разбил окно служебной техники? — спросил он холодно.

— Он ребёнок, — ответила я тихо. — И вы знаете, почему он это сделал!

— Я буду вынужден сообщить об этом инциденте, — бросил он и пошёл прочь. — И вы за него поплатитесь!

Я держала сына за плечи. Он дышал неровно, всхлипывал.

— Прости, мам, — прошептал он. — Я не хотел, чтобы они всё забрали.

— Я знаю. Ты хотел защитить…

Пыль вокруг нас стояла столбом, солнце выжигало глаза. Я смотрела на расколотое стекло бульдозера — и видела в нём свое испуганное лицо. У меня тряслись руки — но не от злости, а от страха за сына.

— Ты хоть понимаешь, что мог погибнуть? — смогла я выдавить эти страшные слова наконец. — Ещё чуть-чуть и...

— Они всё ломают, — перебил он. — Ты сама видела!

— Но ты не можешь вот так…

— Почему? — он повернулся ко мне. — Они же сами пришли сюда, чтобы забрать нашу землю.

Я замолчала. Иногда он говорил как взрослый, как будто в нём жило сразу два человека — мальчишка и кто-то другой: старше, злее, сильнее. Он всегда готов был броситься на амбразуру, чтобы защитить, кому-то что-то доказать или разрушить — неважно что, лишь бы не стоять в стороне.

Я знала, откуда в нём это берётся. Каждый раз, когда он смотрел вот так — прямо, не моргая, я видела Марка. Он был слишком похож на него. И с каждым годом становился похож всё сильнее.

Тот же наклон головы, та же манера поджимать губы, когда злится, тот же упрямый взгляд. Я видела, как он растёт, и понимала, что если в нём есть хотя бы крупица того огня, что была в Марке, то мне придётся приложить немало усилий, чтобы этот огонь не спалил его изнутри.

— Матвей, — позвала я тихо, — больше так не делай, слышишь?

Он опустил голову.

— А если они завтра опять приедут?

— Тогда я сама с ними поговорю.

— И что толку от твоих разговоров? Они сильнее. Ты ничего не сможешь…

Я почувствовала, как всё сжалось внутри.

— Я смогу, — горячо пообещала я. — Обязательно смогу!

Я провела рукой по его голове, а он отстранился. В девять лет он уже не нуждался в утешении — или просто не позволял себе его. И это в нём тоже было от Марка.

Мне было страшно — только теперь не за дом и землю, а за него.