Глава 43

Десять лет пролетели — как один миг, как одна бесконечная бессонная ночь.

Я работала и училась без отпусков и выходных. Диплома у меня не было, но было много знаний, которые я успела нахватать ещё в колледже, и, наверное, просто умение выживать. Я бралась за всё, что мне предлагали. Доучивалась самостоятельно по ночам, когда сын спал. Бесплатные курсы, видеоуроки, форумы. Сутками сидела за стареньким ноутбуком, на котором всё зависало, и пыталась разобрать чужой код. Иногда от усталости засыпала прямо за клавиатурой. Иногда хотелось выть от тоски.

Но что-то во мне не позволяло сдаться. Я шла шаг за шагом к своей цели. Сначала — простенькие задачки, потом первые заказы на фрилансе. Потом — первая оплата в долларах. Я навсегда запомнила тот день. Сидела на кухне, смотрела на экран и не верила своим глазам. Это были небольшие деньги, но мне они тогда показались просто огромными. Я снова почувствовала, что действительно смогу вытащить свою маленькую семью из ямы этой беспросветной нищеты.

Мама всегда была рядом, всегда готовая подхватить, поддержать. Без неё я бы ни за что не справилась. Я почти не помню, чтобы она отдыхала. Она не давала себе права уставать.

Она заботилась о моем сыне так, как будто он был её родным внуком — даже больше. Многие родные, наверное, не заботятся так. Она вставала к нему по ночам, утешала, когда у него резались зубки, варила супы, кормила, учила читать. Ей всё это давалось тяжело — и физически, и морально, но она никогда не жаловалась. Говорила только одно: “Главное, чтобы у меня хватило здоровья его вырастить. Хотя бы до школы…”

Её хватило ровно на то, чтобы отвести моего сына в первый класс. Помню, как она стояла у школьных ворот в своём стареньком пальто, держа в руках букет для учительницы, и пыталась улыбаться, чтобы я не видела, что ей даже дышать уже тяжело. Через месяц её не стало.

Она ушла именно в тот момент, когда я начала подниматься. Как будто это была её последняя задача — дождаться, пока я встану на ноги. А потом отпустить. Мне наконец-то по-настоящему улыбнулась удача, я устроилась на первую серьезную работу с внушительной зарплатой — а она ушла. Не выдержало её бедное сердце.

С того дня всё, что я делала, потеряло свой вкус. Ни одна победа, ни одна удача больше не приносила радости.

Я думала, что на этом всё закончится, что отпустить её и объяснить произошедшее сыну будет самым сложным. Но впереди нас ждали новые испытания.

Через неделю после похорон к нам заявились её внезапно обнаруженные родственники. Те самые, кто годами не звонили, не приезжали, не интересовались, но всё-таки были кровной родней. Я видела их один раз в жизни, мельком, когда мама лежала в больнице. Её племянник Коля с женой Ларисой. Тогда они пришли "повидаться", но по глазам было видно: приехали они не из-а большой любви, а чтобы разнюхать сколько еще ей осталось.

А теперь — вот они, снова на пороге. С запахом перегара, с мятыми куртками и наглыми глазами.

— Ну что, — сказал Коля, проходя в дом, даже не снимая обуви, — живешь здесь, значит?

— Мы жили здесь с мамой, — ответила я тихо.

— А теперь, когда мамы нет…— он ухмыльнулся. — Всё это по наследству наше.

Я не понимала, о чём речь. Да, дом, в котором мы жили, действительно принадлежал моей приемной матери. Но она оставила завещание — она же знала, к чему всё идёт, она готовилась. И хотела оставить все нам. Но, как оказалось, завещание можно оспорить. И её племянник открыто заявил о своём желании вступить в эту борьбу и не поскупиться на адвоката.

Я стояла, как вкопанная, держа сына за руку. Он испуганно прижимался ко мне. А незваные гости ходили по дому, открывали шкафы, обсуждали, что будут делать с жильём дальше — продать или сдать? Я не выдержала и в грубой форме попросила их уйти.

— Здесь ребёнок, — попыталась я их урезонить. — Не устраивайте это при нём.

Женщина усмехнулась:

— А ты бы лучше подумала, куда пойдёшь жить, когда всё решится.

Они сели за стол, достали бутылку, закурили прямо на кухне. Говорили громко, вели себя как хозяева. Лариса, пухлая, с красным лицом, всё время причмокивала и гладила скатерть, словно приценивалась.

— Земля-то неплохая, — рассуждала она, — огород большой, сад. Дом хоть и старый, но добротный, и зимой в нём тепло. И близко к столице, опять-таки! Решено — продавать будем! Ты, значит, освобождай.

— Что значит “освобождай”? — я возмутилась.

— Всё поровну делится, — пожал плечами Коля. — Но мы можем продать свою долю. Если хочешь — можешь выкупить.

У меня перед глазами стояла мама — её руки, её улыбка. Всё, чем был для неё этот дом. Отдать? Этим? У меня было ощущение, что я теряю её снова — уже не тело, а то, что она оставила мне в память о себе. Дом, сад, ту самую землю, на которой росла я и рос теперь мой сын. Я не могла допустить подобного.

Я едва успела получить свою первую большую зарплату, и вся она ушло на лекарства, больницы, на отчаянные попытки снова её спасти. На похороны. Но я готова была пойти на всё, чтобы сохранить то, что мне дорого. На следующий день я поехала в банк и взяла займ. Огромный, страшный, такой, что потом несколько ночей просто не спала от страха перед будущим. Смогу ли я вообще расплатиться?

Но я знала — нельзя иначе.

После этого я работала, как проклятая. Расплатилась с долгом, привела всё в порядок — сделала дорогостоящий ремонт в доме, поменяла крышу, расчистила сад. Мы с сыном даже съездили на море — первый раз в жизни. Он бегал по песку, смеялся, строил замки, а я смотрела на него и думала, что моя мама должна была это видеть. Но, к сожалению, так и не увидела.

Так и не узнала, что её маленькая девочка всё-таки смогла встать на ноги, как она мечтала когда-то.

Я осталась совсем одна с сыном. У нас с ним больше не было ни единой родной души. Малыш рос, умнел, задавал вопросы, на которые я не всегда находила ответы. И все чаще я видела в нем знакомые черты. Я видела в нем Марка. Особенно когда он хмурился или отводил взгляд. Я ненавидела себя за это узнавание. За то, что сердце всё ещё сжималось при упоминании его имени.

А ведь прошло десять лет. Но память не умирает, и со временем не перестаёт болеть. После первой любви, которая обернулась первым предательством, навсегда остался привкус — как после горькой пилюли, от которого невозможно избавиться.

Все эти годы у меня никого не было.

И быть не могло.

Когда каждый день начинается с тревоги, места для любви просто не остаётся. Когда всё внутри отдано ребёнку, работе, дому — ты просто не можешь позволить себе роскошь чувств.

Иногда я ловила себя на том, что за эти годы ни разу не прикасалась к другому человеку — не обнимала, не целовала. Только сына, только его пахнущую солнцем макушку.

Марка я не вспоминала. Почти никогда. Только в снах он возвращался ко мне. Таким же, каким я увидела его в последний раз — высокий, сильный, мужественный. С глазами, в которых можно утонуть. И я просыпалась в холодном поту, потому что знала — теперь в этих глазах не было ничего, кроме равнодушия.

Я не узнавала про него специально — просто запретила себе. Но «добрые люди» в посёлке, прознав про отца моего ребёнка, зачем-то регулярно докладывали мне последние новости, которые долетали до нашей глубинки. Говорили, что Марк подчинился воле отца — поступил учиться за границу, в какой-то элитный вуз, где готовят наследников крупных фамилий. Потом вернулся, устроился большой шишкой в столице, быстро поднялся по карьерной лестнице.

Говорили, что он женился — конечно, на девушке из “хорошей семьи”. Что у них была роскошная свадьба, на которой гуляла вся столичная элита.

Я не смотрела фотографии, хотя знала, что могла бы легко их найти. Иногда пальцы сами тянулись к телефону — просто вбить его имя, увидеть, как он теперь выглядит, как выглядит его жена. Есть ли у них дети? Похожи ли они на Марка так, как похож на него мой сын? Но я не делала этого. Зачем бередить старые раны? Зачем тревожить и без того беспокойное сердце?

Жизнь у Марка сложилась как надо. Как надо было его родителям. Хорошо, наверное, сложилась. Он получил всё, что хотел, а я — сына, который стал всем для меня. Всё остальное мне пришлось выгрызать у судьбы, которая частенько впадала ко мне в немилость.

Но если бы можно было повернуть время вспять, я бы всё равно выбрала его и ни о чем бы не пожалела — хотя бы ради этого мальчика, который остался у меня после всего.

Я очнулась, пришла в себя после болезненного погружения в прошлое, потому что услышала этот звук. Сначала — глухой, далёкий. Но он стремительно приближался. Гул мотора, скрежет металла, гудки.

Строительная техника въезжала на нашу улицу.

И я поняла — это началось.