Глава 42

Оставшиеся месяцы беременности прошли все в той же больнице. Я почти не вставала — врачи рекомендовали лежать и упорно не давали никаких гарантий. До самого последнего месяца я не была уверена получится ли выносить. Тело больше не принадлежало мне. Все его ресурсы были направлены на поддержание маленькой жизни, которая все время находилась на грани.

Мама приезжала ко мне каждый день, и это единственное, что скрашивало мое одиночество. Маленькая, уставшая, в старенькой, потёртой куртке и всегда с гостинцем. Она старалась не показывать мне своих переживаний. Уверяла меня, что всё у нас будет хорошо, и ни за что меня не упрекала. Даже за то, что скоро на ее плечи лягут заботы не только обо мне, но и о младенце, который даже не был ей родным.

Я знала, что все свои деньги она тратит на меня. Пенсия полностью уходила на лекарства, на витамины, на врачей. Также для меня не было секретом то, что Яр отдает ей всю свою стипендию. Что его мать и другие соседи тоже подкидывают деньжат. Мне было стыдно, что половина поселка принимает участие в моем спасении, но отказаться от помощи, разумеется, я не могла.

Так шли недели. Каждый день был борьбой — не только за ребёнка, но и за то, чтобы не сойти с ума. Иногда ребёнок толкался. Это было единственное, что держало меня в реальности. Маленькое движение под ладонью — и я понимала: он жив. Он всё ещё здесь. Он борется вместе со мной.

И тогда я шептала ему — тихо, чтобы никто не услышал:

— Потерпи еще немножко, пожалуйста. Я рядом. Я никому тебя не отдам.

Но внутри всё равно жил страх. Каждый осмотр я замирала, ловила каждое слово врачей. «Состояние нестабильное», «риски сохраняются», «посмотрим по динамике» — я ненавидела эти холодные, безжизненные фразы. Они не давали надежды и не отнимали её. Просто оставляли ждать.

Я настраивалась на лучшее. Пыталась вспоминать что-то хорошее, но всё хорошее в моей жизни теперь казалось далёким, как сон. Иногда мне снился Марк — он стоял спиной ко мне в длинном белом коридоре и не оборачивался, не откликался на мой зов. Каждый раз я просыпалась с мокрыми от слёз щеками.

Когда врач сказал, что «динамика положительная», я улыбнулась впервые за долгое время. Наконец-то хорошая новость! Я позволила себе поверить в то, что все действительно закончится хорошо, и я выйду отсюда со здоровым ребенком на руках.

Я старалась не думать о Марке. Даже не вспоминать. Говорила себе каждое утро, как заклинание: не вспоминай, не возвращайся туда, думай только о ребёнке.

Но это не помогало. Мысли всё равно приходили тихо, как тени, и оседали где-то внутри — где боль была уже не острая, а тупая, привычная, будто я привыкла жить с занозой в груди, которую невозможно вытащить.

Когда ко мне вернулся мой телефон, я долго держала его в руках и не могла открыть нашу переписку с Марком.

Разумеется, я не собиралась ему ничего писать. Просто открыла наш диалог, и мне показалось невыносимым видеть свои последние сообщения, в которых я еще не знала, что с ним случилось страшное.

Но какой-то импульс, порыв заставил меня написать ему и отправить короткое: «Я скучаю»

А потом полилось само. Всё, что не могла сказать вслух, я писала, как будто он там, по ту сторону, мог это прочесть.

«Ты знаешь, у нас будет сын. Врач сказал, что всё стабильно. Ты должен бороться, слышишь? Хотя бы ради него. Ради нас…»

Я не ждала ответа. Просто писала. Иногда ночью, иногда среди дня, когда было особенно тяжело. Иногда пару слов, а иногда — целый бессвязный поток мыслей и переживаний.

Я не знала, в чьих руках сейчас находится его телефон. Возможно, у его матери. Или у кого-то из персонала. Может, это никто никогда не прочитает. Может, эти слова растворятся в воздухе, как и всё остальное, что мы не успели сказать друг другу.

Но всё равно писала. Потому что это был единственный способ дышать. Единственный способ не сойти с ума от тоски по нему.

Когда начались схватки, я держалась за телефон в руке — будто он был моим спасательным кругом. Единственной тоненькой ниточкой к моему любимому. Я лежала на кровати, сжимая простыню, пытаясь дышать, как учили — медленно, ровно, «вдох — через нос, выдох — через рот». Но ничего не помогало. Боль накатывала как цунами — беспощадно, с силой, которую невозможно ни остановить, ни принять. Дышать было трудно, говорить — невозможно, но в какой-то момент мне показалось, что если я сейчас не напишу ему, я просто не выдержу.

Между схватками я написала. И в бреду, теряя голову от боли, вдруг вся наполнилась какой-то безумной, детской верой, что сейчас он ответит: я еду, держись, я рядом.

И он действительно ответил. Но не так.

Вдруг — как в безумном, нереальном сне раздался звук уведомления. Загорелся экран. Он… Марк?! На миг я перестала дышать, сердце в груди будто взорвалось.

«Хватит мне писать, глупая дворняжка. Я никогда тебя не любил и не полюблю. Всё это был лишь спор. И способ насолить матери. Так что забудь меня, пока не стало хуже»

Я смотрела на экран и не могла понять, как такое возможно. Перечитала раз, потом ещё, потом снова. Слова будто не вмещались в сознание — они царапали, обжигали, не помещались ни в одно «почему».

Потом телефон выскользнул из рук и глухо ударился об пол. Мир словно раскололся пополам. Внутри стало пусто.

Я не знала, как дышать. Как быть. Как привести свое дитя в мир, где всё, во что ты верила, обернулось ложью.

Новая схватка пронзила тело. Я зажала рот, чтобы не закричать.

Может, это чья-то злая шутка? Может, телефон в руках у его матери, и это написала она? Хладнокровно, безжалостно, чтобы добить меня. Чтобы я окончательно сломалась.

Я уцепилась за эту мысль, как за спасательный круг. Да, это не он. Не может быть он. Марк бы так ни за что не поступил. Он не способен на такое. Это всё она. Она, которая с самого начала ненавидела меня, презирала.

Но… Что если это всё-таки он? Вдруг он и правда очнулся? Вдруг эти слова — его слова?

Меня обдало жаром. Это могло значить только одно — Марк жив. Жив! Он пришел в себя. Эта мысль пронзила меня, и на секунду стало радостно — до слёз, до дрожи, до безумия.

Но за этой радостью сразу пришло осознание — если он жив и всё это правда, значит, вся наша история — ложь. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое «люблю» — всё было игрой, спором, местью. Я, как последняя дура, верила, что между нами что-то есть. Что всё случившееся — настоящее. А выходит, я была пешкой. Игрушкой в чужих руках.

Слёзы не текли — внутри всё было обожжено. Я смотрела в потолок, слушала собственное дыхание и думала, что, может быть, это и есть тот самый момент, когда человек перестаёт быть прежним. Когда он меняется бесповоротно и навсегда. Глупая, наивная, «хорошая» девочка прямо сейчас умирала. Вместо неё на свет рождалась новая «Я».

Тело разрывалось от боли, но сердце болело сильнее. Каждая схватка отзывалась теперь не только чудовищной физической мукой, но и невыносимыми душевными терзаниями. Я не кричала, не плакала — просто дышала и молилась, чтобы ребёнок выжил. Чтобы хоть что-то осталось живым после всего, что умерло во мне.

Когда я наконец услышала его первый крик, у меня появилась причина жить, даже если жить больше не хотелось.

Из больницы меня забирали мама и Яр. Единственные близкие люди, кто у меня остался.

Колледж пришлось бросить. Да и кто бы позволил мне вернуться, если директором всё ещё оставалась мать Марка? Она бы скорее сожгла бумаги, чем снова впустила меня туда. Блестящее будущее, о котором говорили преподаватели, в которое я когда-то так отчаянно верила — исчезло, развеялось как дым.

С надеждами на лучшее пришлось расстаться. Смириться с тем, что мне не выбраться из бедности, из маленького, умирающего поселка.

До меня, даже против моей воли, все-таки доходили обрывки слухов о Марке и о его семье. Так я узнала о том, что он действительно пришёл в себя, что его почти сразу увезли на реабилитацию за границу. Он был жив и здоров. Но для меня он умер.

Не будет никаких объяснений. Никаких «прости». Мне не дали шанса.

Я осталась там, где и начинала — в нищете, только еще и с младенцем на руках и без перспектив на лучшее.

Но теперь у меня было кое-что другое. Что-то, что невозможно отнять. Маленькое, тёплое, настоящее. Моё.

Мой ребенок. И я готова была жить и бороться ради него.