Глава 41

Очнулась я уже на полу — на холодном мраморе. Всё тело ломило — казалось, я пересчитала все ступеньки своими ребрами, пока катилась по ним. Но всё это было неважно. Любая боль меркла перед внезапной острой болью в низу живота.

Я подняла голову и попыталась сфокусировать расплывающийся взгляд. Там, наверху, стояла мать Марка. В свете люстры её лицо казалось таким благородным, собранным, даже спокойным. Словно то, что только что произошло, это всего лишь неприятное происшествие. Случайная досадная мелочь, которую нужно немедленно уладить.

— Да, да, конечно, — она говорила по телефону с подчеркнутой тревогой. В голосе звучала фальшивая дрожь. — Срочно приезжайте! Случилось страшное… Моя невестка упала. Да, прямо со ступеней вниз… У нас очень высокая лестница. Я боюсь, что она может потерять ребёнка!

Она смотрела на меня, и я видела — на ее лице нет ни капли паники, ни тени растерянности. Только холод.

— Да, она беременна, — добавила она. — Приезжайте скорее, прошу вас!

А потом, опустив телефон, посмотрела вниз — прямо на меня. В ее холодном взгляде мелькнуло удовлетворение, словно в глубине души она была даже рада такому исходу. Рада избавиться от меня и от ребенка. Не было в ней ужаса, не было сожаления. Не было раскаяния.

Я хотела что-то сказать, но не смогла. Лицо исказила гримаса. Боль накатила резко, будто кто-то вонзил нож внутрь и провернул. Я не могла дышать. Перед глазами всё плыло.

— Потерпи, — бросила она небрежно. — Скоро приедут. Скоро всё закончится...

Я тихонько завыла, а её каблуки размеренно поцокали по мрамору.

Я не могла этого допустить. Я не переживу, если «всё» закончится. Ребенок — это моё всё!

Я попыталась повернуться, подняться хотя бы на локти — и тогда увидела: на белоснежном мраморе расползалось тёмное пятно.

Кровь.

Я смотрела на неё, не веря. Красное на белом. Внутри поднималась паника. Я не чувствовала ни ног, ни рук, только отчаяние. Неужели это конец?

— Помогите… — вырвался у меня жалобный стон.

Я не могла поверить, что это всё действительно происходит со мной.

— Пожалуйста… — прошептала я, корчась в муках. — Ребёнок…

Я попыталась нащупать опору, но ладони скользили по мрамору. На пальцах оставались красные следы. И крутилась в голове отчаянная мысль — только бы не он. Только бы не ребёнок.

Я хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и не могла надышаться. Казалось, лёгкие перестали слушаться, внутри всё горело и сжималось. Боль шла волнами — то отпускала, то снова накатывала, будто кто-то давил изнутри.

Я знала одно: если я сейчас потеряю ребёнка — то потеряю всё, что осталось от Марка. Последнюю нить, связывающую меня с ним, с его голосом, с его руками, с тем, что было между нами.

Ужасная неизвестность. Неизвестно, спасут ли малыша. Неизвестно, бьётся ли еще его маленькое сердечко. Неизвестно, узнает ли Марк когда-нибудь, что у него был шанс стать отцом…

Скорая ехала бесконечно долго. На всю оставшуюся жизнь я запомнила этот звук — далёкий, прерывистый, словно из другого мира. Сирена, потом голоса, холод носилок, свет фонарей в глаза.

Потом — больница. Меня отвезли в самую обычную областную, где я долго лежала на каталке в коридоре, дожидаясь, когда хоть кто-нибудь обратит на меня внимание. Врачи были грубы и равнодушны. Они проходили мимо, не смотрели мне в глаза, отвечали сквозь зубы, будто я была досадной помехой.

Месяцами с меня сдували пылинки, а теперь резко скинули обратно в суровую реальность.

Кто-то из врачей раздражённо велел мне успокоиться, заявив, что я тут не одна такая, кто-то даже рявкнул на меня. И только когда я начала кричать — по-настоящему, отчаянно, в голос, как зверь в капкане — они наконец-то сдались и позвали врача с аппаратом УЗИ. Раздался звук. Едва уловимый, неровный, но живой.

Сердцебиение. Я замерла. Не могла поверить, что действительно слышу это. Казалось, сердце у меня и у него бьётся в унисон, одно внутри другого.

— Пока жив, — бросила женщина-врач устало. — Посмотрим, сохранится ли.

Потом мне поставили капельницу. Никто ничего не объяснял. Никто не сказал — будет ли он жить, что со мной будет. Ночь прошла в каком-то вязком оцепенении.

Иногда кто-то из врачей подходил ко мне, проверял капельницу, мерил давление, говорил сухо и быстро. Я не спала, не ела — просто лежала, глядя в потолок. Молилась. Не прерывала ни на секунду слова бесконечной молитвы.

А утром я дозвонилась до мамы. Когда услышала её голос, такой родной и любимый, не смогла выдавить ни слова. Но она, наверное, сразу же поняла, что это я по одному только неровному дыханию.

Через час она уже стояла в дверях палаты — уставшая, растрёпанная, постаревшая минимум на пять лет, с глазами, в которых было столько боли, что я отвернулась, не выдержав. Мы обнялись и долго рыдали, уткнувшись друг в друга. Я не могла говорить, не могла объяснить, что именно со мной произошло, не могла рассказать, через что мне пришлось пройти — но это и не нужно было. Она просто гладила меня по голове, по руке, шептала что-то ласковое, успокаивающее. И в её объятиях я будто снова стала маленькой девочкой.

Я не знала, что будет дальше — но рядом была она, и маленькое сердечко внутри меня всё ещё билось. И пока что этого было достаточно.