Глава 40

Дни в заточении тянулись бесконечно долго. Утром ко мне приходила медсестра, которая проверяла давление и заставляла встать на весы, потом приносили завтрак. К обеду появлялась сама хозяйка дома — она тщательно следила, чтобы я поела и приняла все необходимые витамины. Оставшуюся часть дня я проводила в полном одиночестве — если не считать охранников, рассыпанных по периметру сада. К вечеру она возвращалась снова — усталая, раздражённая — и выводила меня «погулять».

Без неё я не могла даже выйти из дома. Телефон мне так и не вернули. О состоянии Марка никто ничего не сообщал — только туманное «без изменений». Я не знала, жив ли он, дышит ли. К нему меня не пускали. Даже письма, которые я писала и слезно просила просто положить к нему на кровать, оседали на её столе.

Отец Марка почти не появлялся в доме. Скорее всего, они уже очень давно не жили вместе, не были полноценной семьей, но принять это ей было, видимо, нелегко. А в какой-то момент он и вовсе исчез, перестал даже заходить ненадолго. Марго тоже не появлялась в доме, и я даже не могла предположить, где она.

Мать Марка пила каждую ночь и это уже не получалось скрывать. Она не просто «выпивала», как говорят про усталых женщин среднего возраста — она напивалась. Начинала она всегда одинаково — бокал вина за ужином, потом запиралась в своей комнате и в ход шло что-то покрепче.

Иногда она приходила в мою комнату. Могла просто стоять у двери и смотреть на меня, и от этого взгляда мне становилось не по себе. Я прикрывала свой уже заметно округлившийся живот руками. Мне было страшно от ее молчания.

Алкоголь снимал с неё маску сдержанности — и без нее это была одинокая, разочарованная женщина, переполненная горечью, от которой ей некуда было деться. И она выливала всю ее на меня. Садилась рядом и начинала говорить о сыне. О том, каким он был. Каким должен был стать. И каким так и не стал.

Я боялась засыпать. Боялась, что она будет трогать мой живот.

— Всё ради него, — шептала она, пытаясь уловить пока еще незаметные шевеления малыша. — На этот раз я не допущу ошибок. И никому не позволю всё испортить…

Все эти разговоры о будущем еще нерожденного ребёнка — я всё яснее понимала, что в этом будущем нет меня. Мне там попросту нет места. Там только её внук, наследник, и она, его бабушка, возомнившая себя его матерью, желающая исправить все ошибки, которые она якобы допустила в воспитании старшего сына.

Почти каждую ночь мне снилось, что после родов ребёнка уносят, а я не успеваю на него даже взглянуть. И у меня нет ни единого шанса это остановить. Что я одна могу сделать против власти, которой обладает это семейство?

Я всё время думала о побеге. У меня не было телефона, не было денег. Охрана день и ночь торчала у ворот, камеры были напиханы по всему дому.

Этой ночью я не спала вовсе. Лежала, уставившись в потолок, и думала, как вырваться из ловушки, в которую я по глупости угодила. Мысль, пришедшая мне тогда, была дикой, но в тот момент она показалась мне единственным выходом. Я не обязана быть здесь. Не обязана рожать этого ребёнка для неё. Я могу, нет, я должна, просто обязана, оставить себе частичку человека, которого я, может быть, уже потеряла. Себе и только себе.

Сердце колотилось, когда я села на кровати. Тело дрожало, будто от холода. Я понимала — когда ребенок родится, бежать уже будет поздно. Меня и так выкинут за дверь.

Я переоделась, подошла к двери. Щёлкнула замком — слишком громко, как мне показалось. Затаила дыхание, вслушиваясь. В доме стояла глухая, тяжёлая тишина. Только где-то внизу тикали часы.

Шаг за шагом я вышла в коридор. Свет ночника оставлял на стенах длинные тени. Я шла медленно, боясь даже дышать. Всё внутри меня дрожало от страха и решимости.

Возле лестнице я остановилась. Внизу темнел холл, а чуть дальше — входная дверь. Она казалась такой далёкой, как будто между мной и свободой лежали километры. Но я уже сделала первый шаг — и назад пути не было.

Вдруг послышались звуки — шарканье по паркету. Я замерла. И, прежде чем успела сообразить, что мой непродуманный план провалился, из темноты на меня вышла она. В халате, с растрёпанными волосами. Неужели она вообще никогда не спит?

Она стояла, чуть покачиваясь, с бокалом в руке, и глаза её блестели в темноте как у дикой кошки.

— Куда это ты? — голос был ровный, почти ласковый, но от него у меня по спине пробежал холодок. — Тебе нужно что-нибудь? Я могу принести.

Я не ответила. Стояла, вжимаясь в перила, и вся дрожала мелкой дрожью.

— Решила прогуляться? — она медленно сделала шаг вперёд. — Или… Сбежать?

— Мне… мне просто нужно выйти. Немного воздуха, — выдавила я.

Она рассмеялась.

— Тебе не хватает воздуха? Тогда открой чертово окно! У тебя здесь есть всё. Крыша над головой, еда, забота… Чего еще тебе не хватает, бродяжка? С чего ты вдруг решила, что можешь просто так взять и уйти?

Я попятилась, сильнее вжимаясь в перила.

— Пустите меня, — сказала я тихо. — Пожалуйста. Мне нужно уйти… Мне нужно увидеть маму…

— Нет, — отрезала она. — Ты никуда не пойдёшь. Этот ребёнок в твоем животе — всё, что у меня осталось.

Слезы брызнули из моих глаз. Я понимала, что она ни за что не отступит.

И тогда из меня вырвалась отчаянная, безумная ложь. Последняя попытка выбраться.

— Этот ребёнок… — произнесла я тихо, будто сама пугаясь собственных слов. — Он не от Марка.

Она резко уставилась на меня.

— Что ты сказала?

— Вы всё равно мне не поверите, — я заговорила быстро, не давая себе времени опомниться. — Но это правда. Это не его ребёнок. Я просто хотела... Хотела попасть сюда. Чтобы… выйти за него, да. Я всё придумала.

Она стояла, глядя на меня, и в её глазах промелькнула растерянность пополам с недоверием. Потом она медленно подошла ближе.

— Значит, ты лгала? — спросила она тихо, почти шепотом. — Всё это время?

Я кивнула.

— Да. Пустите меня. Мне нужно уйти. Пожалуйста!

Она поставила бокал на перила.

— Если ты действительно мне лгала… Ты, шавка, пожалеешь, что вообще на свет родилась... — прошипела она по-змеиному.

Я не отвечала. Просто стояла, чувствуя, как дрожат колени. Её лицо исказилось так, что я едва узнавала в ней ту женщину, которая ещё недавно так сладко улыбалась мне. Вена на лбу у нее вздулась, губы задрожали, глаза налились мутным блеском — в них не осталось ни тени человеческого.

— Так я и знала! — выкрикнула она, и ее голос сорвался на визг. — Так и знала, что ты — ничтожество, подлая выскочка, которая решила воспользоваться моим сыном! Решила прицепиться к деньгам, к имени, к нашему дому!

Пятясь назад, я подняла руки, будто это могло остановить поток гнева, который изливался на меня.

— Думаешь, я не видела, кто ты такая? — кричала она. — Я тебя насквозь видела с самой первой секунды! Жалкая деревенская дворняжка, сирота, без роду, без племени! И ты хотела попасть в нашу семью? — она издала какой-то нервный смешок. — Хотела носить нашу фамилию?!

Я отступала, чувствуя, как ступни скользят по паркету.

— Я не хотела ничего… я просто…

— Врёшь! — она шагнула вперёд, и я почувствовала запах вина, тяжёлый, терпкий. — Ты хотела выжить из Марка всё, что можно, а теперь, когда с ним такое произошло, решила бежать! Мой внук! — выкрикнула она с каким-то звериным надрывом. — Мой внук от такой, как ты? Почему я сразу не поняла, что это невозможно! Это ты заставила меня поверить! Ты дала мне ложную надежду, а теперь разбила ее!

Она сорвалась — не просто закричала, а словно сбросила с себя последние остатки самообладания.

— Я не позволю! Не позволю, чтобы такая грязь как ты касалась имени моего сына!

— Вы не понимаете… — начала я, но она уже не слышала.

— Понимаю! Слишком хорошо понимаю! — она подошла почти вплотную. — Думаешь, ты всё просчитала, да?

— Нет… — выдохнула я.

Но она не дала мне закончить.

— Замолчи! Замолчи, пока я сама не заставила тебя!

И в следующий миг всё случилось — быстро, скомкано. Её рука взлетела, но не ударила. Она просто толкнула меня — резко, грубо, будто хотела отодвинуть, но не рассчитала силы. Или наоборот — рассчитала их слишком точно?

Я отпрянула, но за спиной — пустота. Воздух. Край лестницы.

На долю секунды я увидела, как её лицо изменилось — будто она сама не поверила в то, что только что сделала. А пол подо мной уже исчез.

И я полетела вниз, не чувствуя тела. Не успела даже закричать. Только короткий, отчаянный вдох — и темнота.