Глава 39

Я и опомниться не успела, как меня поселили в этой палате — соседней с той, где лежал Марк. Сказали, что так будет «удобнее». Удобнее кому? Конечно, к этому времени я уже хорошо понимала, что никакая это не забота. Это — надзор.

Мать Марка хозяйничала в этой клинике, словно в собственном доме. Не только медсёстры, но даже врачи слушались её беспрекословно. Никто из персонала не сомневался: последнее слово всегда за ней.

В моей палате всегда пахло её духами — терпкими, тяжёлыми, от которых меня постоянно мутило. Она всегда появлялась внезапно, в разное время дня, как будто специально ловила меня врасплох. Заходила каждые несколько часов, подробно выспрашивала у врачей сплю ли я, елa ли, что именно съела. Мне кусок в горло не лез и постоянно тошнило, а из-за нее меня пытались накормить чуть ли не с ложечки.

— Ты слишком бледная. Нужно гулять, — сказала она, оглядывая этим своим тяжелым взглядом. — Но не выходи дальше двора! Врачи беспокоятся…

Я знала: под «врачами» она имела в виду себя и только себя.

Я не успела даже осознать, что беременна. Моё тело ещё не изменилось, но я уже не принадлежала даже самой себе. Мать Марка просто взяла всё под свой контроль. Она говорила с врачами, решала, что я должна есть, когда отдыхать, кому можно входить в палату. И ответ всегда был один — никому.

Даже мою маму не пустили. Я слышала, как она спорила на ресепшене, а потом её голос сорвался, и всё стихло. Через час в палату вошла моя «надзирательница».

— Тебе нельзя волноваться, — сказала она тихо. — Любой стресс вреден.

Я не спрашивала, куда делась та женщина, что пришла меня навестить. Я и так знала — мою маму просто выставили за дверь.

Каждый день она находила повод поговорить со мной — но не ради общения, а чтобы выспросить. Её интересовали мое детство — как родилась, чем болела, мои родители и родственники — кто они были и чем занимались. Но из ее расспросов я очень скоро поняла, что она уже успела навести справки и что она знает мою биографию лучше меня самой.

— Значит, они были алкоголиками, — сказала она о моих родителях, не скрывая своего отвращения. — Это… печально. Надеюсь, эти гены не передадутся ребёнку.

В первый же день, когда она узнала о моей беременности, потребовала у врачей сделать обширный генетический тест — НИПТ, чтобы быть уверенной в том, что ребенок здоров. Она сама принесла мне результаты и объявила торжественно, не спросив даже хочу ли я заранее об этом узнать:

— У нас будет мальчик!

Я тихо охнула, опустившись на кровать. Меня убила эта ее фраза — «у нас». Мне казалось, что, если бы она могла, она бы и вовсе оставила меня за скобками, чтобы этот ребенок принадлежал единолично только ей.

Пока я отходила от шока, она уже сообщила мне имя — имя для моего будущего сына, которое она сама выбрала, не спросив моего мнения — и принялась расписывать, как всё должно быть: роды в частной клинике, няня с медицинским образованием, потом частный английский сад, английская школа, университет за границей…

Я слушала все это, постепенно осознавая, насколько серьезно я влипла. Передо мной была женщина, которая всё подчиняла своему контролю — даже жизнь ещё не родившегося ребёнка. И мне вдруг стало бесконечно жаль Марка. Я ясно увидела, как тяжело было ему, такому свободолюбивому: в постоянном напряжении, под её бесконечными требованиями. И мне стало страшно от мысли, что на его месте теперь может оказаться мой малыш.

Я прикрыла глаза и мысленно обратилась к любимому: «Марк, проснись… пожалуйста, приди в себя… Иначе я не выдержу».

Но очень скоро я поняла, что врачи больше не собираются сообщать мне о состоянии Марка, а его мать лишь сухо повторяла: «всё под контролем». На любые вопросы звучал один и тот же ответ:

— Ему нужно время. Тебе — покой.

Покой, в котором можно сойти с ума.

Я бы, наверное, выплакала все слёзы, если бы мне позволили. Но даже плакать мне было запрещено.

— Ты не должна себя расшатывать, — говорила она. — Ты теперь отвечаешь не только за себя.

Она всегда говорила спокойно, но от её тона хотелось сжаться и исчезнуть. И я действительно перестала плакать. Только внутри будто что-то застыло, замерло, так и не найдя выхода.

День сменял ночь, но ничего не менялось. Я больше не знала, сколько времени прошло — три дня, пять, неделя? Телефон у меня забрали почти сразу — будто это было не средство связи, а оружие. Она объяснила это «заботой»: чтобы я не волновалась, не читала глупостей, не общалась с посторонними. Но я понимала — ей просто нужно было полное подчинение. Моя связь с внешним миром оборвалась.

Я понимала, что долго не выдержу. Мать Марка все глубже погружалась в какое-то безумие. Мне было страшно от того, что впереди еще девять месяцев этого неотступного надзора. Но еще страшнее от того, что будет после — после того, как ребенок родится.

Не трудно догадаться о том, что случится дальше — меня просто вышвырнут за дверь, как отслуживший свое инкубатор.

Больше всего на свете я боялась, что у меня заберут моего мальчика.

Я всё чаще ловила себя на мыслях о бегстве. Мне хотелось сбежать — и унести с собой под сердцем самое дорогое, что у меня осталось от любимого.

Раз за разом я мысленно прокручивала свой маршрут — через лестницу, потом к лифту, через приёмный холл… Если добегу до двери — дальше хоть куда, пешком, босиком, неважно. Главное — выйти.

Однажды ночью я решилась. Тихо приоткрыла дверь палаты, стараясь даже не дышать. Дошла до конца коридора, уже почти повернула за угол — и наткнулась на медсестру.

— Куда вы собрались? Вам нельзя покидать палату! — воскликнула она испуганно.

Я попыталась уговорить ее, в надежде на то, что она сжалиться и поможет мне, но женщина осталась глуха к моим мольбам.

Она вздохнула, как будто говорила с упрямым ребёнком.

— Зачем вы всё усложняете?

Потом взяла меня за локоть, развернула и молча отвела обратно в палату.

Наутро пришла мать Марка.

— Здесь хорошее место, — сказала она. — Отличная клиника. Они могут обеспечить тебе достойный уход. Но если тебе так тесно в этих стенах… У меня дома тебе будет лучше. Я смогу сама присматривать за тобой. Пойду скажу, чтобы собрали твои вещи.

Вот так она снова приняла решение, не спросив меня ни о чем. Она ясно дала понять, что не собирается считаться с моим мнением, да и вообще со мной.

Так я снова оказалась в проклятом особняке — огромном, пустом, как музей, как декорация из фильма.

— Добро пожаловать домой, — поприветствовала меня надзирательница.