Глава 46

Я знала, что Марк — корень всего зла. Он один виноват во всем, что происходит.

Десять лет я старалась не только не произносить его имя, но даже не вспоминать. Делать вид, что не заметила, когда его фамилия мелькала в прессе. Делать вид, что не услышала, когда о нём или его семье говорили соседи.

Поздним вечером, когда Матвей уже спал, я села за ноутбук и впервые набрала его фамилию. Посмотрела каждое его интервью и прочитала каждую статью о нём. Он говорил о ценностях, об инвестициях в будущее, о том, как важно строить доступную среду в возводимых его компанией многоэтажках. Я разбирала его жизнь по кусочкам, как будто там, между строк его деловой биографии, могла скрываться зацепка, за которую можно было бы дернуть. Я искала «крючки»: договоры с ненадёжными подрядчиками, фиктивные сделки, переводы на подставные фирмы, жалобы, уголовные дела — что угодно. Я искала связи: кто его страхует, кто даёт землю, кто сидит в совете директоров.

Но чем больше я копала — тем яснее становилось, что у него нет какой-то явной, откровенной преступной тени, которую можно было бы использовать. Всё было аккуратно, выверенно, без тёмных следов. Моя охота оказалась тщетной.

Его деловая жизнь — безукоризненна: вовремя сданные отчёты, вовремя уплаченные налоги, аккуратно оформленные договора, юристы с именами и репутацией. Благотворительные вечера, интервью о «вкладе в развитие региона», пресс-релизы о новых социальных проектах.

«Мы действуем в рамках закона, мы создаём рабочие места» — говорил Марк в каждом втором интервью. Какой цинизм! Я слушала его и вспоминала, как он говорил со мной, какие грязные методы он сейчас использует...

Меня съедало чувство бессилия — у мощи, против которой я стояла, не было явного слабого места.

Почти в отчаянии я стала смотреть в другую сторону. Если тёмных схем нет, значит его слабость прячется где-то в другом. В чувствах? В людях?

И я начала копаться в его личной жизни, потому что других дверей не было. Нужно было найти трещину — хоть одну — и вонзить в неё ноготь. Первым делом — соцсети. Они были аккуратно вычищены, как витрина дорогого магазина: приличные снимки с корпоративов, кадры с получения наград и сертификатов — всё очень благополучно. Он выглядел идеально на этих кадрах — словно он и не человек вовсе, а какой-то робот. Мужчина, у которого есть дело жизни, семья и уважение общества.

Я пробежала страницы его жены. Они вдвоём позировали на благотворительных вечерах, на закрытых показах, в элитных ресторанах. Идеальная пара: мужчина-успех и женщина-поддержка.

Наконец я отыскала интервью, в котором его спросили о семье. И он ответил с лёгкой улыбкой, за которой мне почудилась тень:

— Нет, детей у меня нет. Так сложилось…

Нет детей. Об этом можно было догадаться по снимкам: в его идеальной жизни не было места хаусу, который приносят с собой дети.

Я почувствовала одновременно три вещи: бессилие от отсутствия явных уязвимостей, горечь от его идеальной вылизанности и странное — почти сожаление. Потому что в его фотографиях я увидела человека, который научился жить с пустотой, которая в юности его убивала. И в этот момент что-то в моей ярости стало мягче: потому, что я поняла, что он подменил настоящую жизнь образом.

На следующий день он лично появился в посёлке. Подъехал прямо к моим воротам на своём чёрном внедорожнике, вышел — в идеально сидящем костюме, с тем самым выражением лица, которое приклеилась к нему, как маска: холодная уверенность с лёгкой тенью раздражения. Я как раз в этот момент стояла на крыльце.

Он посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на дом, на сад, на разрушенные заборы соседей.

— Ну что, — крикнул он мне. — Теперь готова к переговорам?

Я медленно подошла к нему, не чувствуя землю под ногами.

— Мы можем договориться, — вкрадчиво сказал Марк. — Всё это может закончиться…

Он сделал шаг ближе. Запах его одеколона — дорогой, терпкий — накрыл меня с головой.

— Договориться? — переспросила я. — После всего? После того, как ты натравил на меня опеку?

— Откажешься сейчас — будет ещё хуже. Гораздо хуже, поверь… Я могу это всё устроить. А ты не сможешь вечно жить в обороне. Подумай о своём ребёнке. Я не хочу, чтобы пострадали дети…

— Не смей ему угрожать! — процедила я с ненавистью.

И тут дверь открылась, и Матвей вышел на крыльцо. В руках у него была картонная коробка с игрушками. Он оступился — вокруг дома теперь всё было искореженным, неровным. После того, как строительная бригада наведалась к нам, чтобы провести размежевание «по закону». Коробка упала, игрушки рассыпались по земле.

Марк бросил на него быстрый взгляд. И вдруг замер. Я видела, как он смотрит на Матвея.

Не сложно было догадаться о том, что именно так его поразило. У нашего сына были такие же глаза — тот самый стальной оттенок, серые с холодком. И привычка — прищуриваться, когда злишься или стараешься не показать обиды. Даже движение губ — то самое, нервное, когда сдерживаешь себя, чтобы не сказать лишнего.

И Марк будто увидел самого себя — маленького, упрямого, испуганного — стоящего перед своим отцом.

Те же губы. Те же глаза. Тот же упрямый подбородок.

Матвей сжал губы точно так же, как это делал Марк. Он не слышал о чём мы разговариваем, не понимал тонкостей взрослых угроз, но сразу же почувствовал что-то неладное и бросился, чтобы меня защитить.

— Осторожнее, — услышала я голос Марка. — Ты чуть не упал...

Но Матвей не слышал учтивости. Он был как натянутая струна.

— Убирайтесь, — крикнул он. — И убирайте свою машину с нашей дороги! Иначе я разобью окно! Одно я уже разбил. Спросите у своих строителей!

Марк прищурился. На его лице сначала мелькнуло замешательство, потом — какая-то странная боль. Он посмотрел на маленький кулак, в котором Матвей сжимал камень, и в его глазах зажглось что-то, что я раньше в нём не видела — не презрение и насмешка, а неожиданное, нечаянное уважение.

— Слушай, — сказал он медленно, с трудом выбирая слова. — Это не по-взрослому, такое поведение. Ты ведёшь себя глупо. Понимаю, что ты хочешь защитить свою маму, но…

Сын шагнул ещё ближе, будто намереваясь стать стеной между мной и человеком в костюме, и показательно замахнулся. Камень упал в нескольких сантиметрах от машины.

— Я не промахнулся! — гордо сообщил Матвей. — Я специально бросил так. Но в следующий раз, если не уедете, полетит прямо в окно!

Я притянула сына к себе и обняла так крепко, что почувствовала его ребра под рукой. Всё моё тело дрожало.

— Хватит, — сказала я тихо, — не нужно угрожать. Иди домой, ладно?

Матвей нехотя отстранился, нервно двинул плечом и отступил. Потом бросил через плечо последнее:

— Если не уйдете сейчас, я вернусь.

Когда дверь за ним уже закрылась, Марк всё ещё стоял, глядя ему в след. Потом опомнился, молча сделал несколько шагов к машине, но вдруг резко повернулся ко мне. Его лицо было очень бледным.

Потом он сел в свой джип и быстро уехал.