Глава 47

Марк

Я сел в машину, завёл двигатель и поехал, не видя перед собой дороги. Перед глазами всё ещё стоял образ этого мальчика. Его взгляд — упрямый, упёртый, прямой. Не по возрасту осознанный.

Я сошёл с ума. Я просто чокнулся. Я вижу то, что на самом деле невозможно.

Но я всё никак не мог перестать видеть это проклятое сходство. Он поджимает губы, когда злится. Этот жест — мой. Я точно помню, как в детстве сдерживал слёзы точно так же. Я будто наяву видел самого себя. Маленького себя. И это рушило стены, которые я воздвиг внутри. Я не мог вытравить из головы этот образ. Просто не мог.

Я выругался и изо всех сил ударил по рулю. Почему я не заметил этого раньше, когда увидел его в первый раз? Потому, наверное, что глаза мне застилала ненависть. Я был ослеплён своей злостью.

Я надеялся, что боль ушла. Что я выжег её, выжал, вытравил из себя. Я женился, работал. Делал всё, как положено. Иногда даже казалось, что живу. Но правда в том, что я просто существовал. И эта правда безумно меня разозлила.

Я выжал газ полностью. Город пролетал мимо — серый, размазанный. Я не знал, что теперь делать. Хотелось резко развернуть машину, поехать обратно, выскочить, схватить её за горло и спросить — «Это мой сын?»

Глупо. Этого просто не может быть. Да и скажет ли она правду? Вряд ли.

Я пытался убедить себя, что увиденное мною сходство — бред помутившегося рассудка.

Но на самом деле сомнения никогда не отпускали меня по-настоящему. Они ждали своего часа, как зверь в засаде. Помню тот день, когда мне сказали, что Алина беременна, и что беременна она не от меня. Эти слова не смогли пробить ту уверенность, которую я чувствовал в ней. Как можно поверить в такую подлость от ангельского существа? Как можно представить, что она спала со мной и параллельно с кем-то ещё? Это казалось невозможным.

И тогда я нашёл Яра. Он подтвердил… Подтвердил всё, что раньше сказала мне моя мать.

Воспоминания об этом времени причиняли мне сейчас нестерпимую боль несмотря на то, что прошло десятилетие. Я гнал по трассе, чувствуя, как внутри все закипает.

Моя жизнь — вылизанная до блеска жизнь — уже давно вызывала во мне отвращение. Пустой дом с дизайнерским ремонтом. Фотографии на благотворительных ужинах, улыбки на камеру, жена в безупречных платьях... Всё идеальное, но всё тошнотворно ненастоящее.

Я думал о своём доме, где каждый вечер одинаков. Правильная жена говорит правильные вещи, готовит правильный ужин, садится напротив с правильной улыбкой. Мы не ругаемся — мы уже давно не живём. У нас всё в порядке — потому что нет жизни, которую можно было бы испортить.

Я вспомнил, как мама любила повторять: «Главное — чтобы всё выглядело прилично». Да, так моя жизнь и выглядела. На фотографиях, в статьях, в отчётах. А внутри — пусто.

Память снова вернула меня к тому моменту, когда я впервые увидел её — не ту уверенную в себе, сильную женщину, что стояла сейчас на крыльце, а ту девчонку, которая привела к нам в дом Марго. То милое, нежное личико, наивные, чистые глаза. Казалось, мне повезло встретить что-то настоящее.

Алина была до одури настоящей. Она хмурилась, она смеялась до слёз, она не боялась говорить со мной честно в лицо. Не подбирала слова, не подстраивалась. Правда была проста и жестока: я любил её. Я был влюблён в неё до одури. Всё, что я тогда чувствовал — это не мгновенная вспышка страсти, а основа, от которой я бежал все эти проклятые десять лет.

Я вспоминал, как в юности бежал от всего того, что сейчас составляло мою жизнь — от безжизненности, от приличий, от правильных слов. В какой момент я перестал быть собой?

Наш отец был безмерно жёсткий человек. Его требования ко мне звучали не как просьба, а как приказ. Он вложил в меня всё, что мог, и в обмен требовал полного подчинения.

Я бежал от опостылевшего отцовского авторитета и контроля, от его высокопарных речей о долге и ответственности. Я надеялся отыскать свой путь. Мне тогда казалось, что скорость — это свобода. Что если ехать достаточно быстро, ничто меня не догонит. Ни страх, ни боль, ни память.

Я помню, как отец говорил:

— Наиграешься и вернёшься домой. Продолжишь моё дело.

А я думал, что никогда. Но вернулся после аварии.

После того, как меня, полуживого, вытащили из смятого железа, и я оказался в больнице. Я не чувствовал ног, не мог пошевелиться, не знал, кто я теперь. Только её голос рядом — единственное, что удерживало на этом свете. Я слышал её. Даже сквозь стены слышал. Она говорила, что всё будет хорошо, что я снова встану. Я верил ей. Только ей.

А потом — я проснулся, а её нет рядом. Сердце разбило тошнотворная правда о ней.

Я уехал за границу — мне хотелось оказаться как можно дальше от неё, на другом континенте. Сначала реабилитация и лечение, потом университет, работа. Свадьба. Всё “как надо”. Всё правильно. Я научился жить в рамках. Женился на женщине, которую отец счёл подходящей. Я учил себя не чувствовать, и тем самым — уничтожил своё право иметь чувства вообще.

Но меня так и не оставили в покое. Отец хотел, чтобы я вернулся — и я продолжил его дело, скрипя зубами. Но теперь мать каждый день говорит, что я должен дать ей внуков, чтобы фамилия не обрывалась. А я думаю: да к чёрту нашу фамилию. К чёрту всё это. К чёрту этот дом, пустой, как и я сам. Обречь своих детей на такое же пустое существование, на эту жизнь по плану? Ну уж нет!

«Где дети?» — повторяла моя мать каждый раз, как будто дети могли быть заказаны и доставлены «к нужному сроку», а не созданы из любви. Она не просила — она требовала. Для неё счастье измерялось вполне конкретными показателями, и моя полусумасшедшая мать уже расписала по пунктам жизнь ещё не зачатых наследников: школа, гимназия, институт, должность. Она хотела, чтобы они, как и я, жили под гнётом выполнения чужих планов.

Мать не скрывала своего разочарования. Она хотела внуков не только как продолжение рода, а как подтверждение того, что её усилия не прошли даром. В её голосе слышалась паника: пространство пустело, наследников не было. Она всё чаще раздражалась на мою бедную жену и на меня — потому что не могла дотянуться до Марго.

Сестра, не выдержав давления, однажды просто сбежала. Оборвала все связи и уехала куда-то на Пхукет. Теперь она жила так, как хотела она, а не как решили наши родители.

Я видел в её бегстве предательство. Но на самом деле я ей завидовал, потому что сам так сделать не смог.

А если всё-таки… Смог бы?

В любом случае, сначала мне нужно кое-что узнать. Кое в чём удостовериться. Просто для собственного спокойствия. Чтобы я мог жить дальше, никогда не оглядываясь назад…

И я резко развернул руль и перестроил маршрут к городской больнице.