Глава 48

Я думал, что успокоюсь, когда получу официальное подтверждение, что я не являюсь отцом этого мальчика, что наше удивительное сходство мне просто привиделось, показалось. Мой мир вернётся в прежнее русло, всё станет на круги своя. И ради того, чтобы узнать правду, я пошёл на то, чего всегда старался избегать: на те грязные ходы, которые и делают мир людей с деньгами крепким и неприкосновенным.

У меня повсюду есть свои люди. Я позвонил одному из них — другу семьи, главврачу городской больницы, и сказал лишь одно: «Мне нужно, чтобы одна проверка прошла тихо». Он не спросил почему. Люди, которые занимаются такими вещами, не спрашивают — они делают.

Мы когда-то гоняли вместе на мотоциклах — тогда он был просто студентом меда, а я был просто сыном своего отца. Теперь он — уважаемый человек при галстуке, в кабинете у него пахнет дорогим кофе.

— Марк? Как ты, дорогой? Как жена? — он тепло приветствовал меня при встрече.

Я закрыл дверь, сел напротив и сказал тихо:

— У меня к тебе дело есть. Личное. Очень личное.

— Всегда готов помочь!

— Мне нужно провести анализ ДНК на установление отцовства... Без согласия матери, разумеется.

Он снял очки, устало потер переносицу.

— А как же тогда?

— Через опеку.

— Через опеку?

— Да. Они получат сигнал — жалобу о том, что ребёнок живёт «в неблагоприятных условиях». И во время проверки проведут осмотр ребёнка. Возьмут биоматериал…

Он посмотрел на меня внимательно. В его глазах я прочитал осуждение — он был вхож в мою семью, был близком знаком с моей женой, они даже дружили. Но мне было всё равно.

— Я всё оплачу, — бросил я коротко. Мне было не до сантиментов.

— Ты понимаешь, во что влезаешь? — спросил он осторожно. — Ты уверен?

— Всё я понимаю, — я говорил тихо, но твёрдо. — Просто помоги.

Он замолчал, потом встал, подошёл к окну.

— Хорошо, — сказал наконец. — Я подумаю, как это оформить.

— Спасибо. Но это между нами, если что. Никто не должен знать…

Мы пожали руки.

То, что я собирался сделать, не укладывалось ни в закон, ни в совесть. Но я не мог больше жить с этим сомнением. Если это мой сын — я должен знать. Я, чёрт возьми, имел на это полное право!

Дальше всё пошло, как по смазанной колее. Звонок в опеку, встреча с руководителем в его кабинете, разговор, где я пообещал, что наше сотрудничество будет «выгодно обеим сторонам». Он вежливо хмыкнул, попросил пару дней на организационные вопросы и сказал, что свяжется. Мы договорились.

Самый неприятный момент — это, разумеется, то, как это выглядело для Алины. Мало приятного в том, что к тебе в дом приезжает опека с проверкой.

Я сидел в машине и издали наблюдал за тем, как всё происходило.

Через несколько минут после того, как проверка случилась, Алина с мальчиком вышла на крыльцо, чтобы проводить сотрудников опеки. Я знал, что она рассердится, но не ожидал увидеть такого огня в её глазах. Это была ненависть, чистая, ничем не прикрытая. В её взгляде не было страха. Там было обвинение: я знаю, кто это сделал. Знаю, кто виноват.

Я видел, как губы её сжались в одну линию. Она повернулась, взяла сына за руку и быстро пошла в дом.

Дело было сделано, теперь оставалось самое страшное — ждать.

Я пытался работать. Заставлял себя — по-настоящему, как когда-то на реабилитации заставлял себя заново учиться ходить, через боль, пот и слёзы. В невыносимых мучениях прошла неделя.

Проклятое совещание с советом директоров длилось уже второй час. На повестке дня стоял самый болезненный для меня вопрос — стройка на месте посёлка, все всё ещё жила Алина. Всех её соседей удалось напугать или купить, оставалась только она — самая упрямая. Время поджимало. В нашем деле важна каждая минута простоя. Мы теряли деньги прямо сейчас.

Передо мной лежали графики, сметы, сроки сдачи. Акционеры ездили мне по ушам, возмущаясь задержками — всё сливалось в один гул, как жужжание кондиционеров.

Я смотрел на карту с разбивкой территории, где красным были отмечены уже выкупленные участки, и мыслями возвращался к мальчику, к его взгляду — прямому, прожигающему. Эти глаза, этот жест, этот странный укол под рёбрами, от которого я так и не смог избавиться...

В этот момент мой телефон дрогнул на столе. На экране высветилось короткое сообщение от главврача: «Результаты готовы. Приезжай»

Я даже не извинился. Просто встал и вышел из переговорной. Кто-то мне что-то крикнул — я не расслышал. Шёл быстро, почти бежал по коридору, не чувствуя ног. В голове звенело.

Я не знал, чего я хочу больше, чего жду на самом деле — чтобы совпало или наоборот, чтобы это история, наконец, осталось там, где ей положено быть — в далёком прошлом.

Когда я сел в машину, руки дрожали. Еле попал ключом в зажигание. Секретарь звонила, спрашивала, куда я исчез. Я сбросил. Пока ехал, пронёсся на красный, не заметив. Плевать. На всё плевать. Скорее бы увидеть результаты…

Мой товарищ ждал у себя в кабинете. На столе перед ним лежал конверт, плотной запечатанный, с печатью лаборатории.

Не здороваясь, я схватил конверт и вскрыл. И в тот же самый миг понял — не нужно было. Мне не нужен был анализ, чтобы убедиться — этот мальчик мой, всегда был моим. И я понял бы это раньше, если бы чуточку больше верил своим глазам, а не чужим словам.

Даже не глазам своим — а своему сердцу…

Всё и так было ясно — без бумаг, без печатей. Я просто стоял, смотрел на лист бумаги, и чувствовал, как внутри всё рушится. Как будто десять лет, что я прожил в обиде и злости, просто вычеркнули одним предложением.

Я не знал, что теперь делать. Возвращаться в офис — смешно. К жене — невозможно. К Алине — страшно.

— Ты уверен? — спросил я у главврача, хотя знал, как глупо это звучит.

Он кивнул.

— Хочешь, чтобы мы перепроверили? Я могу отправить пробу в другую лабораторию… Но ошибки быть не может.

Ошибки быть не может. Фраза, от которой внутри всё оборвалось. Десять лет я ненавидел её, убеждал себя, что она предала. Я построил вокруг этой боли свою жизнь — удобную, вылизанную, идеальную. Женился, работал, добивался. Всё, чтобы доказать: я сильнее. И вот — оказалось, что всё это время я лгал сам себе.

Я встал, прошёлся по кабинету. Потом сел обратно, положил бумагу на стол. Руки тряслись. В голове всплывали картинки — мальчик на пороге дома, тот взгляд, губы, этот упрямый подбородок.

Я почувствовал что-то похожее на панику. Не от того, что у меня есть сын, а от того, что я не был рядом, когда он рос. Когда он говорил первое слово, когда болел, когда делал первые шаги. Это всё прошло без меня. И мне никогда не вернуть это время.

Я вышел, но не сразу сел в машину. Стоял на парковке, глядя в никуда, пока холодный ветер не начал резать лицо. Мир будто сжался до одной точки — до одной мысли: у меня есть сын.

Мне вдруг остро захотелось приехать к ней, ворваться в дом, встать перед ней на колени и вымаливать прощение. Обнимать этого мальчишку...

Но я уже не был тем спонтанным идиотом, что разбивал машины ради охоты на адреналин. Поэтому я решил действовать иначе, придушив все эти порывы в самом зародыше. Ведь она, в конце концов, может и не простить меня. Может запретить мне видеть сына. Может даже уехать, спрятать его… У меня затряслись руки при мысли, что я смогу снова потерять едва обретенного ребёнка.

Суд заставит её со мной считаться. Закон даёт права — и я собирался им воспользоваться.

Я позвонил адвокату, рассказал коротко: «У меня на руках результат ДНК теста. Хочу признание отцовства и опеку — полную, по решению суда».

Я знал, что это разрушит её мир, отберёт у неё спокойствие. Но я хотел не наказать её, а получить своё место рядом с ребёнком. Может быть, это было наивно. Может быть, это было жестко. Но я не видел другого выхода.