Глава 49

Я уже десятый раз приезжаю к её дому. Паркуюсь чуть подальше, у старого забора, где из-за пышных кустов меня почти не видно. На сиденье рядом со мной лежит папка с документами для суда. В ней уже собрано всё, чтобы начать процесс.

Осталось только дать отмашку — и шестерёнки закрутились бы сами.

Но я не мог.

Каждый раз я приезжал сюда, глушил двигатель и оставался сидеть, глядя на её дом. На окна, из которых шёл мягкий тёплый свет. Меня колотило. То пробивало на жалость, то раздирал изнутри гнев.

Я видел, как она выходит во двор в старой куртке, с ведром и с перчатками. Как возится в саду. Как что-то говорит сыну. Как тот смеётся. Как он обнимает её, как она гладит его по голове — и не мог отвести глаз.

Не знаю, в какой именно из этих моментов я окончательно перестал видеть в ней врага. Моя злость, обида, желание отомстить… всё теперь казалось каким-то глупым, детским.

Я видел перед собой женщину, которая тянет всё одна, и не жалуется, не просит. Сильную, уставшую, живую. Несмотря на всю тяжесть своей жизни, несмотря на подлые удары судьбы, всё ещё бесконечно красивую…

Я видел нашего сына. Как он смотрит на неё, как помогает ей по дому. Как защищает.

И впервые за много лет во мне появилось что-то живое. Тепло. Боль. Вина. Всё сразу.

Я понимал, что просто не имею никакого права это ломать. Не имею права войти в их жизнь с иском, с судебными бумагами, с угрозами, и её разрушить.

Мир, который она создала — пусть хрупкий, но настоящий. А мой — пустой. Я до боли устал жить среди фальшивок.

Каждый раз говорил себе: “Сегодня всё. Сегодня всё кончится. Я приму решение”.

А потом просто сидел и смотрел на окна, в которых мелькал её силуэт. Меня мотало из стороны в сторону. То я злился так, что готов был всё разнести, забрать пацана, показать ей, кто здесь главный. То вдруг будто что-то оседало внутри, и я смотрел на них — и не мог дышать.

Когда адвокат сказал, что для дела нужны материал, я поручил собрать досье. Фотографии, справки, отчёты. Даже видеозаписи. Нужно было доказать, что она не справляется со своими обязанностями. Что ребёнку с ней плохо.

А вышло наоборот.

На снимках, которые мне принесли — её дом, аккуратный до мелочей. Всё чисто, отремонтировано, ухожено. Игрушки сложены, цветы на подоконниках, в саду яблони. На видео — она капается с сыном в огороде, читает ему книгу, они вместе неумело чинят велосипед.

Она хорошая мама — это невозможно отрицать. По-настоящему хорошая. Она много работает и хорошо зарабатывает. Её доход легко позволяет ей закрывать все потребности их маленькой семьи. Она сделала ремонт в старом доме. Потратила на это целое состояние — хотя могла бы, к примеру, купить квартиру. Она всё время вместе с сыном. Она даже не ходит никуда. Молодая и красивая женщина не ищет развлечений, а посвятила всю себя семье. Ведёт почти монашеский образ жизни.

Немыслимо. У меня просто это не укладывалось в голове!

Я ловил себя на том, что ищу повод оправдать себя. Мол, я просто хочу, чтобы ребёнку было лучше. Но это была ложь. Ему очевидно будет лучше с матерью, которая вырастила его, а не с отцом, которого он даже не знает.

Я говорил себе, что дам этому ребёнка будет всё, что нужно, и даже больше. У него будет отец. Будет семья. Моя жена заменит ему маму.

От этой откровенной лжи мне и самому стало не по себе.

Эта холодная, идеальная женщина станет мамой? Ей и своих-то детей не нужно, зачем ей чужие? Я видел её лицо, когда в гостях кто-то появлялся с ребёнком — лёгкая, почти незаметная гримаса отвращения. Сухое «ой, какой милый» через силу. Она не умеет обнимать. Не умеет слушать. У неё даже взгляд — стеклянный. Я привык к этому, как привыкают к звуку холодильника ночью: раздражает, но живёшь.

Никакой “семьи” не выйдет. Мой сын не сможет жить с ней. Он не поймёт, зачем его заставляют сидеть тихо, почему нельзя смеяться, почему нельзя испачкать рубашку. Он же живой. И он любит свою маму.

Мне стало противно от самого себя. От того, что я вообще подумал о том, чтобы отобрать ребёнка у женщины, которая его вырастила. Чтобы потом вручить его чужой, равнодушной женщине, которой хватит пяти минут, чтобы передать мальчика няне и снова уйти в офис.

Нет. Это была бы не жизнь. Это был бы ещё один мой проект. Ещё одна показуха, от которой меня уже тошнило.

Но окончательное решение я всё-таки не мог принять. Возвращался к тем же воротам на следующий день. Папка с документами всё так же лежала рядом. Её страницы ждали подписи, а я всё ждал от себя ответа. То ли я готов ломать, то ли я готов смириться.

Так продолжалось неделями. Я не спал, не ел, не мог сосредоточиться. Близкие и коллеги говорили, что я стал резким, нервным, злым, будто сам на себя не похож.

Я не понимал, чего хочу. Любви? Возмездия? Справедливости? Наверное, просто покоя.

Но покоя не было. Каждый раз, когда я видел Алину, я будто распадался на части.

И понимал, что сам давным-давно стал пустым. Что в ней — есть жизнь, а во мне — только остатки злости.

Тем вечером я сидел в машине и смотрел на свет в их окне, пока не наступила глубокая ночь. Я не мог заставить себя уехать. Представлял будто бы это и мой дом: звук посуды, запах пирогов, смех ребёнка. То, чего у меня не было и никогда уже не будет — простое человеческое счастье. То, что у меня украли десять лет назад.

Не знаю, сколько я так сидел. Может, час, может, три. Как вдруг дверь распахнулась, и я увидел на ступеньках крыльца её силуэт. Она вышла и быстрым, уверенным шагом направилась ко мне. Смело, резко, будто заранее знала, что я здесь.

Увидев, что она приближается к моей машине, я вышел ей на встречу.

Её глаза блеснули в темноте, как у дикой кошки, и я сразу понял — она не просто злится на меня. Она в бешенстве.

— Какого чёрта ты делаешь здесь? — её голос хлестнул, как пощёчина. — Какого чёрта ты здесь околачиваешься?

Я хотел что-то сказать, но она не позволила мне:

— Хватит, Марк! Хватит нас преследовать! Ещё раз увижу тебя здесь — вызову полицию!

— Матвей — мой сын, — с трудом выговорил я.

— Что? — она моментально изменилась в лице — его исказил испуг. — Что ты сказал?

— Я знаю, что Матвей — мой сын. Я сделал ДНК тест, — повторил я спокойно, хотя внутри меня колотило. — Я знаю, что это мой сын, Алина.

И тут она просто взорвалась.

— Подонок! — крикнула так, что у меня зазвенело в ушах. — Как ты посмел? Как ты это сделал, мерзавец?

Она шагнула ко мне. Глаза её горели, щеки пылали. Будь она мужчиной, она бы обязательно меня избила. Она и сейчас еле сдерживалась от того, чтобы вцепиться ногтями мне в лицо. Как она была красива в этот момент! Настоящая львица, готовая на всё, чтобы защитить твоего детёныша.

— Ты заставил людей прийти в мой дом! Ко мне! К моему ребёнку! Как ты мог втянуть его в эту грязь!

— Почему ты не сказала мне? — выдавил я, не обращая внимания на потоки её гнева, которые она изливала на меня. — Почему молчала все эти годы?

— Я сказала! — бросила она мне в ответ. — Я писала тебе! Перед родами! И знаешь, что ты мне ответил? “Я никогда не любил тебя, глупая дворняжка.”

Слёзы покатились по щекам, но она не вытирала их. На её лице отразились вся та боль, которую она пронесла через года, вся обида.

— Вот какими были твои слова! — крикнула она. — А теперь убирайся!

Я стоял, как оглушённый. Не знал, что ей сказать. Как оправдаться?

— Я тебя ненавижу, понял? Оставь нас в покое.

Она повернулась и быстро пошла к дому. Я видел, что она вся дрожит, но идёт упрямо, не оглядываясь.

Я остался стоять у машины, глядя ей вслед. Хотелось догнать её, схватить за руку и держать силой, чтобы объяснить, что всё не так, что я не знал, что мне соврали, что я сам стал пешкой… Но ноги будто приросли к земле.

Она забежала в дом, хлопнула дверью, а я остался смотреть на закрытую дверь и наконец-таки понял, что действительно всё потерял. Потерял не сейчас, а ещё тогда, когда поверил не ей, а другим людям.

Я завёл мотор, медленно развернулся и уехал. Папка осталась лежать на сиденье, но решение внутри уже было принято.

Я не дам ходу этим бумагам. Пусть всё, что у них есть, останется целым.

Может хотя бы так я останусь человеком. Потому что с каждым днём я всё сильнее ощущал: если продолжу — окончательно стану тем, кого больше всего на свете ненавидел.

Своим отцом.