Глава 8

Таня

Утро началось с тоскливого предчувствия, ожидания неминуемой беды.

Села на кровати и не глядя нащупала тапки, мечтая только об одном — забраться обратно под одеяло, прикрыть глаза и провалиться в пустой сон. С трудом переборола желание позвонить на работу, сказать, что плохо себя чувствую и отпроситься, чтобы провести день наедине с собой, спрятавшись от всего мира. Нельзя. Надо идти вперед, даже если ничего не хочется. За меня никто это не сделает. Тем более сегодня суббота, и библиотека, в которой я работаю, открыта только до двух. Переживу как-нибудь.

Заставила себя подняться и побрела в маленькую кухню, где вдвоем не развернуться. Какое счастье, что я одна! Совсем. Совершенно. И ничего, кроме горького сарказма, по этому поводу у меня не осталось. Одна. Так страшно. Так горько. Так привычно. За этот год я почти свыклась со своей участью, смирилась и опустила руки. Лишь иногда по ночам позволяла себе задаваться вопросом "почему?" Ответа не было, только болезненно пульсировала тягучая пустота внутри.

Маленькая кухонька была под стать маленькому домику в маленьком переулке маленького села, где я работала в маленькой библиотеке — мой маленький мир, в котором нашла пристанище, пытаясь продолжать жить дальше.

После всего случившегося хотелось зарыться поглубже, спрятаться ото всех, чтобы никто никогда не нашел. Можно подумать, кто-то будет меня искать…

Небо, затянутое серыми облаками неприветливо, заглядывало в окна. В воздухе пахло дождем, было невыносимо душно. Едва выйдя из дома, почувствовала, как блузка прилипла к спине. Боже, как же хочется надеть короткие шорты и майку на тонких лямках! Только это больше не мой вариант, и никогда моим не станет. Все, что я могу себе позволить: юбку до колен да рукав три четверти — еще одно неприятное последствие минувших событий.

В библиотеке безлюдно. На стареньких, еще советских стеллажах стоят невзрачные книги, большую часть которых, наверное, никто в руках не держал. Вооружившись тряпкой, прошла между рядов, смахивая пыль и рассеянно открывая то один томик, то другой. Взглядом пробежав по нескольким строчкам, ставила обратно — сегодня мне ничего не интересно, я не находила успокоения в тишине, не пыталась спрятаться от реальности, уйдя в сюжет очередного не запоминавшегося романа. Взгляд то и дело обращался к окну. Все то же серое тяжелое небо. Дождь так и не начался.

От этого предчувствие обострялось. Кажется, весь мир замер перед тем, как разлететься на осколки. Не по себе, неуютно. Моя жизнь и так похожа на тусклое разбитое стекло, которое я кое-как склеила. Неопрятно, не стараясь, пытаясь дешевым скотчем залепить дыры в тех местах, где осколки потерялись, рассыпались в прах. Потрясения мне больше не нужны.

Под конец рабочего дня я не находила себе места. Меряла шагами узкое пространство между своим столом и картотекой, то и дело подходя к окну и тревожно всматривалась в пустынную улицу, и каждый раз замирала, когда кто-то появлялся в поле зрения. Я ждала. Не знаю кого, чего — просто ждала. Обреченно, еле дыша, зная, что скрываться бесполезно. Обычное человеческое предчувствие, приправленное изрядной толикой мнительности. Едва стрелка часов достигла двух, схватила старенькую сумочку и вышла из зала, в котором за весь день так никто и не появился. Заперла входную дверь на два замка — один скрипучий, как несмазанные ворота, а второй не больше щеколды на кухонном шкафу, и, не оборачиваясь, пошла прочь.

До дома рукой подать: два квартала по разбитой дороге, которая новый асфальт не видела со времен динозавров, мимо двухэтажных домов — каменных снизу и деревянных надстроек сверху. Потом по брусчатке с пригорка вниз, повернуть налево — и вот уже переулок, в конце которого притаился темно-зеленый неказистый домик. Шла домой, не торопясь, на каждой ноге будто гиря висела и тянула к земле. Внутри обмораживало, несмотря на изнурительную жару. Небо казалось угрожающим, будто специально хмурилось и давило, а листва шелестела тревожно: "Скоро…. скоро… скоро… Тебе не убежать". Да я и не хочу бежать. Незачем и не к кому, только шаг непроизвольно ускоряла, сжимая истертые ручки сумочки, то и дело оглядываясь.

Никого. Меня никто не преследует. Я никому не нужна. А сердце заходилось, с силой ударяясь о ребра. Предчувствие лишало лёгкие воздуха, заставляя часто дышать полной грудью. Нервно, рвано.

С пригорка спускалась чуть ли ни бегом, мимо благоухающих кустов жасмина, несмотря на простреливающую от бедра вверх боль. Порыв ветра закачал ветви, а мне казалось, будто нежные цветы пытаются убежать, скрыться, мечутся в панике, не в силах сорваться с места.

Паранойя.

Я выскочила на свою улочку, уже чуть дыша, растягивая душивший ворот блузки, который впивался в кожу. Здесь все спокойно. Тихо. Все те же домики с маленькими палисадниками под окнами, те же кусты вишни, усыпанные розовеющими ягодками, та же грунтовая дорога, шелестевшая под ногами. Все по-прежнему.

Как в бреду, шагала к своему дому, не слыша ничего вокруг за гулом крови в висках, уже понимая, что я здесь не одна. Зайдя на крыльцо, дрожавшими пальцами искала в сумочке ключи. Их нет. Как назло вывалились из маленького кармашка на дно, спрятавшись в бесконечных мелочах. Шарила рукой, пытаясь нащупать, слыша их насмешливый звон.

…За спиной раздался звук закрывшейся дверцы машины. Тихий, плавный, но он пугает меня до нервного писка, сорвавшегося с губ. Неторопливые шаги в мою сторону, и по спине холодной волной — чужой взгляд. Наконец пальцы сомкнулись на гладкой поверхности ключа. Вытащила их, цепляясь за растрепанную подкладку, и неуклюже уронила себе под ноги. Обреченно замерла, глядя на них, не делая попыток поднять. Нет смысла.

Шаги позади меня затихли. В томительной тишине прошло несколько долгих секунд, а мне кажется, что целая жизнь.

— Здравствуй, — наконец, раздался знакомый голос. Не тот, которого я боялась больше всего в жизни. Другой. Но от этого не легче.

— Добрый день, Кирилл, — чуть слышно прошелестела онемевшими губами, прекрасно зная, что он услышит. Каждое мое слово, каждый звук, каждый удар сердца. Он все уловил: мою панику, мой страх, что нахлынул с новой силой.

Обернувшись, посмотрела на стоявшего перед ступенями крыльца молодого мужчину в деловом костюме, идеально сидевшем на широкоплечей фигуре. Мистер Деловой. Так я его называла раньше. В прошлой жизни. Там, где считала его своим другом.

В этом я ошибалась. Друзей в Черных Тополях у меня никогда не было. Они — стая, семья, а я так и осталась чужачкой. И когда их альфа вынес мне приговор, обвинив в том, чего не делала, они просто набросились, и ни один не встал на мою сторону. Я никогда не забуду, как тот же Кирилл, вытащив меня чуть живую из леса, закинул в кузов пикапа как ненужное барахло. В его взгляде тогда не было ничего: ни дружбы, ни тени сомнения или сочувствия. Только презрение, смешанное с отвращением и злостью. Он сдал меня в захудалую больницу, сделав вид, что впервые видит. Скинул на руки хмельному медбрату, а потом развернулся и уехал. Вот она дружба. А теперь он стоял передо мной, хмуро скользя взглядом по моей фигуре, по моему лицу. Он чувствовал мой страх, желание сбежать — для него все мои эмоции как на ладони.

С неимоверным трудом заставила себя стоять на месте, не пятиться от него к двери, не делать глупостей — мне от него не убежать. Тишина затягивалась, била по нервам, горячим штырем впивалась в грудь. Зачем он приехал? Кто-то решил, что я слишком легко отделалась?

Кирилл сделал шаг ко мне, и внутри все оборвалось. Отшатнулась в сторону, судорожно, с всхлипом втягивая воздух. Это сильнее меня!

Он замер, еще больше хмурясь. Светло-карие глаза прищурились, глядя на меня, а мне хотелось кричать "уходи. Оставь меня в покое. Все вы — оставьте меня в покое!"

Как-то нервно глубоко вздохнул и шумно выдохнул. Попятилась от него еще дальше, не зная, чего ждать. Он сердился, ему не по себе, а мне плохо рядом с ним.

— Зачем ты приехал? — спросила чуть дыша.

Кирилл поморщился, словно мой холодный тон был ему неприятен:

— Ты должна поехать со мной.

В груди так больно стало от ужаса, от воспоминаний, что набросились безжалостной лавиной. Я не хочу туда возвращаться. Никогда! Ни за что!

Покачала головой — на большее не было сил, меня словно парализовало от ужаса.

— Тань, — замолк, заметив, как вздрогнула от своего имени, — не усложняй. Поверь мне, все и так сложно.

Сложно? Три месяца в больнице в полном одиночестве, когда до тебя нет никому дела — вот что сложно. Истерики по ночам, когда пытаешься внутри себя найти то, что было неотъемлемой частью с самого рождения, а проваливаешься в пустоту — вот это невыносимо сложно!

— Я не хочу возвращаться туда, — в голосе звучала неприкрытая мука.

Он еще раз шумно выдохнул и, уперев руки в бока, смотрел в сторону.

— Придется, — наконец, произнес, переводя на меня взгляд, в котором прочитала непоколебимую решимость.

— Мое желание как всегда не имеет значения? — горько спросила, чувствуя, как покидают последние силы.

Если ему велели меня привезти — он сделает это, даже если придется связать и закинуть в багажник. Слово альфы — закон. Спорить бесполезно, пытаться сбежать — тем более.

— Тань, — начал было он, но осекся, когда, понурив голову, спустилась с крыльца и остановилась перед ним.

— Поехали.

По венам расползалось равнодушие, холодное, горькое, безнадежное. Лучше я сама, сохранив хоть каплю достоинства, чем силком потащит. Кирилл стоял напротив, ничего не говоря, только кожей чувствовался тяжелый пристальный взгляд, а я не могла посмотреть в ответ. Не хотела.

— Идем, — наконец, тихо произнес и отступил на шаг в сторону, пропуская меня вперед. Неужели боится, что убегу?

К машине мы подошли одновременно, привычным жестом Кир распахнул передо мной заднюю дверь. Заглянув в темноту салона, с трудом сглотнула. Моя карета в ад. Неуклюже забралась внутрь, стараясь не морщиться от боли. Снова почувствовала на себе цепкий взгляд. Кирилл замер надо мной, рассматривал — пытался понять, что не так. Я молча села удобнее, сложила руки на коленях и не мигая уставилась прямо перед собой, не шевелясь, замерев, как статуя. Наконец, он прикрыл дверь и, обойдя машину спереди, сел рядом со мной:

— Домой, — холодно кивнул водителю, с интересом поглядывавшему на меня в зеркало заднего вида.

Домой? Мой дом больше не там, не в Черных Тополях. Там только могила, в которой погребены мои надежды, моя жизнь, моя любовь.

Кирилл нажал кнопку на подлокотнике, и между салоном и водителем опустилась перегородка. Машина плавно тронулась с места, унося меня из крошечного мирка, в котором я пыталась воскреснуть, встать на ноги, научиться жить дальше. Сквозь сильно тонированные окна наблюдала за тем, как мимо проносятся привычные улицы. Серое небо теперь казалось удручающе темным, а дождь так и не начинался. Кир молчал, кажется, даже не двигался, тоже смотрел в окно, подпирая щеку рукой, но само его присутствие давило на меня, тяготило. Он это чувствовал и был недоволен.

— Зачем я ему понадобилась? — все-таки задала вопрос, разъедавший душу.

— Хочет поговорить.

— Поговорить? — не сдержала измученной иронии. — Мне казалось, в прошлый раз он все сказал. Объяснил подробно, что к чему.

И снова перед глазами ужас тех дней. Мои слезы, истерики, отказ верить в происходившее, а потом та ночь, после которой все перевернулось.

Кирилл посмотрел долгим непонятным взглядом, будто искал что-то во мне, ждал чего-то, но у меня ничего не осталось ни для него, ни для кого-то еще. Пустая.

— Руслан сам тебе все расскажет, — ответил со вздохом, устало потирая бровь, — это не мой разговор.

Я снова от него отвернулась, обхватила себя за плечи, пытаясь согреться. Замерзала, несмотря на жару июньского дня.

***

К вечеру, преодолев не одну сотню километров, мы свернули с федеральной трассы на узкую идеально гладкую дорогу, ведущую к Черным Тополям. С каждым мигом мне становилось все хуже. Чем ближе это место, тем страшнее. Чем ближе к Нему, тем тоскливее. Я знаю, каким он может быть в гневе, как жесток он с теми, кто переходит ему дорогу, предает. Узнала на собственной шкуре. Незаслуженно. Но это уже не имеет значения. Это прошлое.

Темная машина неторопливо подкатила к воротам поселка, и я непроизвольно вжалась в спинку сиденья. На посту как всегда двое. Я их знаю: раньше, проходя мимо, улыбалась и приветственно махала рукой, теперь хотелось спрятаться. Как и от любого местного жителя. Беспрепятственно заехав внутрь, мы оказались на широкой центральной улице. Такой знакомой, до боли родной. Как зачарованная смотрела на дома, укрытые вечерним мраком. Наконец взгляд зацепился за двухэтажный большой коттедж, угрюмо смотрящий темными окнами.

Его не было дома — я это знала, чувствовала, и не могла сдержать облегченного выдоха.

— Руслан в Синеборье, — правильно истолковав мой жест, пояснил бета, автомобиль тем временем остановился у крыльца, — уехал туда вчера и, по-видимому, еще не вернулся.

Он замолк, наверное, ожидая вопросов. Только их у меня не было, и Кирилл снова недовольно нахмурился. Я не стала дожидаться, пока он выйдет из машины и распахнет мою дверь. После всего пережитого галантность казалась неуместной. Поэтому торопливо вылезла на улицу, чувствуя, как ломит спину от долгого сидения. Встав к нему боком, незаметно потерла бедро, потом плечо, стараясь не морщиться.

— Зайди в дом, — кивнул в сторону крыльца, — не на улице же его ждать.

— Нет, — еле покачала головой, — я не хочу туда.

— Тань, прекращай, — в его голосе почудилась усталость, — нет смысла сидеть на пороге. Где ключи — ты знаешь. Заходи.

В ответ лишь промолчала. Как объяснить, что каждый миллиметр этого дома причиняет боль? Что даже воздух здесь — в Черных Тополях — кажется обжигающим, причиняя боль? Да и есть ли смысл объяснять?

— Я не пойду, — повторила упрямо, не отводя взгляда от темных, угрожающе притаившихся окон.

— Татьяна!

— Кир, иди домой, дальше мы сами разберемся, — раздался другой голос, прямо у меня за спиной, отчего сердце ухнуло до пяток, а потом стремительно рвануло вверх, судорожно забившись где-то в висках.

А вот и хозяин дома. Появился, бесшумно, как тень, как черный призрак прошлого. Я не могла заставить себя обернуться, взглянуть на него, замерла, словно парализованная, чуть дыша, раздираемая противоречивыми эмоциями. Наша связь никуда не делась, прочными канатами привязав меня к этому мужчине, только теперь она не доставляла радости. Лишь отчаяние и страх, пробирающий до самых костей. Я чувствовала его присутствие за спиной, его взгляд, каждое движение и испытывала лишь одно желание — бежать! Как можно дальше от него!

— Хорошо.

Кирилл направился к машине, а мне хотелось крикнуть "Ее уходи! Не оставляй меня с ним". Глупый порыв. Бета ничуть не лучше своего вожака.

В молчании, не оборачиваясь, прислушивалась к тому, как загудел двигатель, как шины тихо зашелестели по асфальту.

— Привет, — коротко произнес Руслан и, не дождавшись моего ответа, поднялся на крыльцо, а я по-прежнему стояла на одном месте, глядя ему в спину.

Ни капли не изменился. На работе затянут в строгий костюм, в свободное время — предан джинсам, кроссовкам и футболкам, как вторая кожа обтягивающим рельефный торс. Когда-то мне нравилось на него смотреть. Когда-то от одного взгляда на него в душе загорался огонь, такой, что невозможно погасить. Его сила, уверенность в себе сводили с ума. До тех самых пор, пока не поняла: сила может причинять боль, такую, что проще умереть, нежели вытерпеть.

Распахнув дверь, кивком пригласил меня внутрь:

— Идем. Этот разговор не для посторонних ушей.

Невольно посмотрела по сторонам. Никого нет, но звериному чутью Руслана я доверяла, поэтому, стиснув кулаки, направилась следом, чувствуя, как трясутся поджилки. Я не помню, как мы заходили в дом. Каждый шаг через силу, под грохот собственного сердца.

Дом. Когда-то я его любила, теперь это просто место из моего невеселого прошлого. Место, в котором душа заходится в агонии от воспоминаний об утерянном счастье.

А впереди шел не оборачиваясь Бекетов. Спина прямая, напряженная. Он весь напряжен, точно до упора сжатая пружина, и меня начинает трясти при взгляде на него. Все такой же. Сильный, уверенный. От его присутствия начинает кружиться голова и шуметь в висках. Несмотря ни на что, он — мой, а я — его. Крепкая связь, опутавшая нас ядовитой паутиной с ног до головы. Я рада его видеть и вместе с тем ужас подкатывал к горлу. Не понимала, как одновременно можно испытывать такие противоречивые чувства к одному человеку.

Моя пара, моя жизнь, мой палач.

Воспоминания о том жутком вечере навалились с новой силой, выползая из укромных уголков, в которых таились, ожидая подходящего момента. Потом накатила волна отчаяния — память о месяцах в больнице, когда по кускам теряла себя, когда жить не хотелось, о моем жалком существовании в сельской глуши. Все это, налетев скопом, погасило иррациональную радость встречи. Хорошее, теплое, откликнувшееся на его появление, угасло, растворилось, оставив после себя горечь.

Он шел на кухню, а я бледной тенью следовала за ним. Проходя мимо гостиной в недоумении притормозила: раньше здесь было уютно, а теперь… пусто. Мебели почти не осталось: книжный шкаф да кресло. Все остальное исчезло. Взгляд упал на стену возле окна, на кривые параллельные полосы, оставленные звериными когтями. Передернуло, и паника липкими мазками начала подниматься откуда-то из живота. Опустив голову, торопливо прошла дальше, с каждым мигом чувствуя себя все неувереннее. Зачем я ему?

Бекетов ждал меня у окна, прислонившись к подоконнику и задумчиво поигрывая ключами от дома. Я остановилась на пороге, не зная, что делать дальше. Садиться, стоять, начинать прощаться с жизнью? Чего мне ждать от него?

— Здравствуй, Таня, — наконец, отозвался он на мой потерянный взгляд, снова здороваясь.

— Здравствуй, — хрипло ответила, выдавая волнение.

Руслан рассматривал меня. Не таясь, чуть склонив голову набок, читал меня как открытую книгу, прощупывал мои эмоции. Для него мой страх как на ладони, мое желание уйти — очевидно. Он все понимал, и ему это не нравилось. Нахмурившись, втянул воздух сквозь стиснутые зубы, покачал головой. Я не знала что делать, напряжение сдавило каждую клеточку, казалось, что даже воздух между нами начал потрескивать от электрических разрядов.

— Зачем ты велел меня привезти?

У меня нет сил молчать, изнывая от неизвестности. Что бы мне ни было уготовано, пусть озвучивает, потому что ожидание смерти — хуже самой смерти. Уж я-то знаю.

— Поговорить надо, — низкий голос, от которого, как и всегда, трепет в груди. Боже, я все равно на него реагирую, как ненормальная, — присядь.

Кивнув, села на край табуретки, нервно сжала шершавую ручку сумочки. Бекетов чуть задержался, а потом подхватил второй стул, поставил напротив меня и тоже сел.

Я дышать не могла! Меня крутило, вертело, коробило — и все из-за мужчины напротив. За год я начала забывать, каково это, когда связь, безумное притяжение, берет верх над всем остальным. Моя пара, несмотря ни на что!

— О чем ты хочешь поговорить? — поинтересовалась осторожно, чтобы нарушить эту вязкую тишину, в которой мы присматривались друг к другу.

— О том… что тогда произошло, — в его голосе прозвучала досада.

Сникла окончательно. Я не хочу возвращаться к тем дням, даже в разговоре!

— Мне по-прежнему нечего тебе сказать, — опустив глаза, рассматривала свои подрагивающие пальцы.

— Зато мне есть, — усмехнулся, только как-то невесело, через силу.

И снова замолчали. Я смотрела в пол, он смотрел на меня, и с каждым мигом становилось все горче.

Сейчас начнется.

— Пару дней назад… — он осекся, замолчал, будто голос перехватило, — …сюда пришла волчица… чужая. Из клана, которого больше нет… по моей воле… Она с удовольствием в красках рассказала о том, как год назад они… подставили тебя.

Сердце ухнуло, словно в пропасть сорвалось. Вскинула на него удивленный взгляд и замерла, увидев в опасной близости янтарные глаза.

— Подставили?

Бекетов кивнул, устало потер шею и вздохнул.

— Значит, ей ты поверил, а мне, когда то же самое говорила — нет? — с нескрываемой горечью озвучила нелицеприятный факт.

Он глаза в сторону отвел, но смолчал, а я сидела напротив, пытаясь сдержать нервную дрожь. Да какая там дрожь! Меня просто трясло, внутри все ходуном ходило от тайфуна эмоций, налетевшего и смявшего мое с трудом обретенное спокойствие.

— Она доказательства принесла. Запись, на которой все видно, — тихо произнес Руслан.

Мне хотелось вскочить, наброситься на него, надавать пощечин, вцепиться когтями в лицо — что угодно, лишь бы причинить ему хоть одну сотую часть той боли, что разрывала меня все это время.

— Все?

— Да. И как подливала отраву, и как ты… спутала меня. Там все.

Снова молчание повисло. Густое, хоть режь. Мне не хватало воздуха, и вместо облегчения от того, что моя невиновность доказана, я испытывала боль, обиду, отчаяние. Я пыталась их спрятать, но, наверное, зря. Руслан все равно все чувствовал. Его дыхание стало тяжелым, отрывистым. Кулаки стиснул и смотрел на них не отрываясь, боясь поднять на меня взгляд. Именно боясь — я это знала, чувствовала. Бекетову было неудобно, тяжело. Ему было плохо. Только сейчас, сидя близко к нему, заметила, как он осунулся и словно погас, стал похож на тень самого себя. Я бы, наверное, пожалела его, если бы самой не было так хреново. Если бы не помирала от осознания того, во что превратилась моя жизнь по чужой вине.

Подставили. Это я и так знала, хоть и не могла объяснить почему. Свыклась с тем, что теперь всегда буду виновной в глазах стаи, в его глазах, а теперь… Теперь я потерялась.

— Чем меня травили? — спросила бесцветно.

— Царецветка. Слышала про такую?

— Нет.

— И я не слышал, — он нервно повел плечами.

— Жаль, — отвечала на автомате, словно неживая.

— Ты даже не представляешь как, — выдохнул Бекетов, так и не подняв взгляда.

— Значит, я невиновна, — слезы душили.

— Да, — еще тише.

Значит, все это было просто так? Незаслуженно? И волчицы я лишилась просто так по чьей-то прихоти.

— Зачем они это сделали? — не то что бы это имело какое-то значение, просто хочу знать. За что меня казнили.

— Она мстила. За свою пару, которую я…

— Убил?

— Да, — посмотрел мне прямо в глаза.

Боже, почему я раньше была такой наивной? Искренне верила в то, что мир добрый и радужный, что все вокруг отзывчивые и честные? Он же зверь, способный растерзать, разорвать в клочья. Нетерпим к врагам, безжалостен, хладнокровен. Что для него убить чью-то пару, уничтожить клан? Мелочи. Незначительные эпизоды. Я не могла его винить, осуждать. Он — альфа, заслуженно занимающий свое место. Он сильный и готов эту силу доказывать. В мире оборотней по-другому нельзя. Или ты, или тебя — все просто. Теперь я это понимала, вот только принять не получалось. Большую часть жизни я жила среди простых людей, их правила мне ближе.

— От их клана осталось всего несколько волков. Они это и провернули. Следили за тобой, ждали, когда ты выйдешь из Черных Тополей одна, чтобы затащить тебя в западню.

— Какой смысл устраивать эти спектакли, опаивать, подкладывать не пойми под кого?

— Они хотели… чтобы я… сам… своими руками тебя уничтожил, чтобы потом подыхал от того, что натворил.

Господи, как жестоки эти игры!

— И что теперь? — поинтересовалась бесцветно, внутри просто руины полыхающие.

— Ничего, — Бекетов чуть повел широкими плечами, — эта сука оказалась слабой. Сдала нам всех, причастных к тому, что произошло. Старуха — это мать того оборотня, которого убил. Парень — его племянник. Больше ты о них не услышишь.

Это прозвучало как приговор. Холодный, равнодушный. Я не сомневалась, что дни этих негодяев сочтены, что они будут наказаны за то, что с нами сотворили, но легче не становилось. Напротив — все горче с каждой секундой.

Мы снова замолчали. То время, когда могли говорить обо всем на свете, давно прошло. Теперь между нами пропасть, которую вряд ли можно преодолеть. Он это знал. Янтарные глаза светились тревогой, умоляли о чем-то, но я не хотела слушать, понимать, догадываться. Отгородилась от него, обхватывая себя плотнее, пытаясь согреться. Лишь один вопрос мне не давал покоя:

— То есть ты мог во всем разобраться тогда… до того, как… — не могла заставить себя говорить о том проклятом вечере, — …если бы захотел.

Бекетов губы поджал, глядя на свои руки, дыша тяжело, рвано.

— Наверное, мог, — наконец, прохрипел, сжимая кулаки, — если бы мозги работали, но они отключились. Они все верно просчитали, я просто не стал разбираться, потому что все было очевидно… — Он признавался в своем безумии, в собственных ошибках, за которые пришлось расплачиваться мне. — Трава эта проклятая, — с досадой произнес он, — я даже не знал о ее существовании. Она напрочь отбивает все волчьи ощущения, с ее помощью можно внушить что угодно, обмануть кого угодно. Даже меня. А у тебя вообще не было шансов противостоять этому…

Горький ком в горле. Я ощущала себя измученной, разбитой, снова разодранной в клочья. Мне не хватало воздуха. И в ушах шумело. Проклятье, не хватало еще в обморок упасть. С трудом поднялась на ноги, прижимая к себе сумочку.

— Тань? — подозрительно произнес Бекетов, тоже вставая со стула.

— Спасибо, что рассказал, — только бы не разреветься. Так хотелось упасть на пол, обхватить себя руками, сжаться в позу эмбриона и реветь в голос, надеясь, что боль когда-нибудь утихнет, — это действительно для меня важно.

Отступила в сторону выхода, и Руслан нахмурился, в недоумении глядя на меня.

— Я пойду, — кивнула, не находя сил на что-то большее.

— Куда? — голос напряженный, аж вибрировал.

— Не знаю, — пожала плечами и побрела к выходу. Шум в ушах нарастал с каждой секундой. — Мне пора.

— Никуда ты не пойдешь! — в два шага оказался рядом, перегораживая мне дорогу. Сердце в груди опять зашлось от страха. Я здесь, в большом пустом доме, наедине с ним. Стоит ему захотеть — и от меня ничего не останется. Невольно попятилась, стремясь увеличить расстояние между нами. Рядом с ним тяжело дышать. — Ты останешься здесь!

— Я не хочу, — развела руками.

И от этой простой фразы Бекетов растерялся. Взглянул на меня как-то беспомощно, по-мальчишечьи, не зная, что сказать.

— Тань! Ночь уже. Куда ты пойдешь? — ему плохо удавалось сдерживать волнение

— Куда-нибудь, — пожала плечами и снова попыталась его обойти.

— Не уходи.

Сердце билось неистово, с силой ударяясь о ребра.

— Руслан, мне пора.

— Останься, пожалуйста.

— Зачем? — я этого искренне не понимала.

— Можешь, занимать любую комнату, — он проигнорировал мой вопрос.7d423c

— Я не могу оставаться здесь.

— Можешь. До утра, а потом решим, что делать дальше.

— Нечего тут решать. Я ухожу.

— Тань, не будь глупой. Я не отпущу тебя, — он попытался прикоснуться, взять меня за руку, но я отпрянула, затравленно глядя на него — его прикосновений мне не выдержать.

Бекетов понял это, остановился, поднимая в примирительном жесте руки.

— Мне нечего здесь делать! — процедила сдавленно.

— Ты же знаешь — это не так, — прямой взгляд, от которого хотелось спрятаться подальше отсюда.

— Я ничего не знаю!

Прижав сумку локтем к боку, прошмыгнула мимо него к выходу.

— Таня!

Он быстрее — дверь захлопнул перед моим носом, он привалился к ней спиной, лишая возможности сбежать. Мне его не сдвинуть, можно и не пытаться.

— Что Таня?! — измученно всплеснула руками. — Что?

— Прости меня, — прохрипел, глядя на меня так, что кишки крутить начинало. Я отступила назад, недоверчиво глядя на него. — Прости, — повторил Руслан, — я знаю, что тогда сотворил чудовищные вещи и оправдываться нет смысла…

— Ты бы на моем месте простил? — прошептала чуть слышно, глядя на него во все глаза.

Руслан сглотнул нервно и покачал головой:

— Нет. У меня плохо с прощением, — выдал обреченно,

— Вот тебе и ответ на вопрос. То, что случилось тогда в лесу, до сих пор меня в кошмарах преследует. То, как ты набросился. Как рвал, отдавшись воле кровожадных инстинктов…

Он вздрагивал от моих слов, будто каждый раз пощечину ему отвешивала.

— Я хочу попробовать все исправить.

— Для чего? Совесть свою успокоить?

— Нет. Ты мне нужна. Я хочу вернуть тебя.

В груди что-то оборвалось, затапливая горячим ядом до самого верха.

— Скажи, Руслан, ты развелся со мной? — поинтересовалась еле дыша.

Он молчал, гипнотизируя меня янтарным взглядом, а потом нехотя признался:

— Да. Практически сразу.

Горечь затопила, мешая нормально дышать. Казалось бы все логично, все правильно, но до чего же больно.

— Вот видишь, — заставила себя улыбнуться, несмотря на то, что внутри кровью захлебывалась, — мне нечего здесь делать. Я свободна.

— Таня, давай до утра разговор оставим. Сейчас ночь, ты устала, расстроена. Я понимаю, что ты не хочешь меня слышать, что тебе больно. Но давай поговорим на свежую голову, завтра. Без лишних эмоций… — Меня трясло так сильно, что он видел это: — Занимай любую комнату. Обещаю, что не потревожу тебя. А завтра поговорим, попытаемся найти выход.

Развернувшись, молча направилась к лестнице, чувствуя его взгляд между лопаток. Поднялась на второй этаж и зашла в первую попавшуюся комнату. Не то что мне хотелось остаться здесь на ночь, наоборот — мечтала сбежать на другой конец света. Просто, стоя там, внизу, рядом с ним, чувствовала, как ведет в сторону. Еще бы несколько минут — и от волнения упала в обморок. Мне нужен перерыв, возможность придти в себя, спрятаться от него за закрытой дверью.