Глава 12. Веришь или нет — этому не будет конца..

Яра

Как я там говорила? Акимов лично мне обещал, что больше никогда не будет меня трогать. Так вот это фактическая ошибка. Потому что было не так. Он мне сказал: обещаю, что ЛИЧНО Я тебя не трону. Обещал — сделал, как говорится. Он же всегда сдерживает обещания...

Я не видела его, кажется, с мая, а уже шёл июнь. Он сдал ЕГЭ досрочно, как тот, кому нужно участвовать в плей-офф и не отвлекаться ни на что. Поэтому после той мартовской поездки мы особо не пересекались. Насколько мне было известно, на последнем звонке его не было, на выпускной он тоже не собирался. Викуля даже смирилась с тем, что её любовь никогда не случится, и решила дать шанс Пашку. Кажется, потому что больше желающих особо не было. Ну, по крайней мере, это Дёма так угорал и говорил, что Пашке, конечно, не завидует.

И если в апреле я ещё периодически прокручивала наш с Дёмой диалог по поводу внезапно вспыхнувших чувств Акимова ко мне, то с исчезновением моего неожиданного поклонника (который был таковым только на словах Дёмы и, возможно, даже не подозревал об этом) я об этом думать как-то перестала. Стало проще.

Была уже середина июня, начались каникулы, но я ходила в школу, потому что мы оформляли декорации к выпускному одиннадцатого класса. Дома всё было спокойно — договор, заключённый между мной и Тамарой, действовал железно. Она практически жила у своего хахаля или же они снимали квартиру — детали мне не были известны, да и плевать. Конечно, мачеха старалась проводить время с Мирой, но всё равно в процентном соотношении получалось так, что с сестрой жила больше я и воспитывала её, соответственно, тоже я.

Ребёнок воспитывал ребёнка.

Только я уже дитем не была. И не по причине того, что мне осталось чуть меньше года до совершеннолетия, а потому что всё для меня изменилось ещё в четырнадцать.

Сейчас из рейса вернулся отец, и они втроем уехали на отдых, планировали вернуться только в начале июля. Как всегда меня звали тоже, но я, естественно, отказалась. В этот раз мотивировала тем, что нужно начинать готовиться к сдаче ЕГЭ. Это, кстати, правда, я уже нашла репетиторов. И у меня было накоплено достаточно денег, чтобы оплачивать занятия. Ещё я надеялась подкопить на дорогое обучение по дизайну, чтобы это стало жирным плюсом в копилку для поступления в университет.

Короче, всё было нормально. Меня ждало спокойное лето с Мирой, Дёмой и периодически с его друзьями. Ольга Ивановна планировала поехать в Питер и позвала меня с собой и Дёмой. Отец дал добро. Ведь спросила она разрешение именно у него, к огромному неудовольствию Тамары, конечно же.

Не знаю, кстати, как Тамара не боялась, что Мира доложит отцу, что мы живём с ней практически одни. Но малышка ни разу и словом об этом не обмолвилась. Умная девочка. Инстинкт самосохранения, видимо, включается рано, когда растешь в нашей семейке.

Всё было нормально ровно до одного момента, который потом долго не давал мне спокойно жить. И скорее всего, и сейчас оказывает... так скажем... остаточный эффект. Как шрам, который не болит, но напоминает о себе.

Восемнадцатое июня. Мы делали декорации, одиннадцатиклассники вечно что-то репетировали, так что это был уже достаточно обычный день, как и все в эту неделю. Я пошла в подвал, чтобы притащить две огромные заготовки. Они были лёгкими — из пенопласта, — но по размеру не умещались в кладовку, потому что там и так было полно всего. Поэтому нам выделили угол в подвале. Тусклая лампочка, запах сырости и старых вещей — классика.

Я подвинула ближе к выходу заготовки и решила, что надо взять ещё пару рулонов ватмана. Повернулась спиной к двери, потянулась на носочках... И тут дверь захлопнулась с глухим звуком. Резкий щелчок щеколды — металлический. Сердце провалилось куда-то в кроссовки. Я медленно выпрямилась. Из тени, от стойки со старыми партами, вышли двое.

Мон и Ромыч.

Свет лампочки падал на Мона сверху, делая его тупое, квадратное лицо ещё более грубым. Он ухмылялся. Ромыч стоял чуть сзади, нервно переминаясь с ноги на ногу, его взгляд метался между мной и дверью.

— Не думается ли тебе, Шляра, — начал Мон, растягивая слова, — что ты как-то хорошо жить начала? А? Обзавелась е**ырем и думаешь, что все забыли, что ты из себя представляешь?

Голос у него был сиплый, гнусавый. Я начала холодеть изнутри, будто меня медленно заполняли жидким азотом. Ноги стали ватными.

— Ч-что вам надо? — выдавила я. Звук собственного голоса показался мне жалким голоском той самой запуганной восьмиклассницы, которой я уже не была.

Или была?

— Что мне надо, я сейчас сам возьму, понятно, сучка? — Он сделал шаг вперёд.

Я инстинктивно отпрянула, спиной упёрлась в холодную бетонную стену. Глазами метнулась к Ромычу — может, хоть в нём проснётся что-то человеческое? Но он отвел взгляд, уставился в пол, и так и продолжал стоять у двери, словно надзиратель.

Слабак. Тихий, трусливый.

— Мон, — снова начал он, голос дрогнул. — Ты чё...

— Заткнись и иди держи её, — рявкнул Мон, даже не оборачиваясь.

Ромыч вздрогнул.

— Может, всё-таки... — пробормотал он, но это было уже не сопротивление, а просто лепет.

— Я сказал — иди сюда, возьми вот и камеру включай, — Мон уже доставал из кармана телефон. — Аким запросил видеоотчёт. Любит он такие... сувенирчики.

При упоминании этого имени во мне что-то окончательно рухнуло. Не удивление — нет. Тупое, ясное понимание. Разочарование. Я же ему поверила, решила, что он все-таки нормальный, даже как будто простила...

Так вот как. Чужими руками. Он же так уже делал раньше. Режиссёр-постановщик. Остаётся чистеньким.

Мой мозг, обычно хорошо соображающий и лихорадочно генерирующий, сейчас просто буксовал на месте. Мысли разбивались о стену паники. Я могла только смотреть, как Мон приближается, и чувствовать, как дыхание сбивается, становится частым и поверхностным. Даже крикнуть не могла. Вся сжалась.

Потом — в памяти только отрывки. Ромыч, неуклюже схвативший меня сзади, сжавший мои руки. Помню, как запах его пота ударил в нос.

Лапы Мона. Грубые, мерзкие. Они лезли под футболку, задирали её вверх. Шершавые пальцы впивались в кожу на боках, на рёбрах. Больно. Унизительно больно. Я лягалась изо всех сил, пыталась вырваться, издавала какие-то хриплые, нечленораздельные звуки. Один раз ногой угодила Мону по голени.

— А, сука! — Он аж присвистнул и с размаху пихнул меня плечом в полку. Я ударилась о бетон, из глаз посыпались искры от боли. — Дерзкая, блин, девочка стала, — прохрипел он, вытирая ладонью рот. — Как и говорил Аким. И правда, надо было веревочку принести.

Я помню звук. Чёткий, громкий в давящей тишине подвала. З-з-з-з — з-з-з-з — з-з-з-з. Молния на моих джинсах. Он пытался её расстегнуть одной рукой. И его попытку... Попытку ладонью проверить, «готова» я или нет. Отвратительно. Холод его пальцев сквозь тонкую ткань.

Это закончится... это закончится... это закончится, — стучало в висках, как мантра, как последняя молитва. Я повторяла это про себя, зажмурив глаза, пытаясь отстраниться, уйти куда-то далеко, где этого нет.

И оно... закончилось. ТОГО, чего я так сильно боялась, не случилось. Не потому что они одумались. А потому что дверь снаружи дёрнули. Резко, сильно. И следом раздался раскатистый басистый голос, знакомый всей школе:

— Так, ну-ка откройте дверь, я вам попью в подвале пива, нашли место, в школе!

Иван Дмитрич, трудовик. Спасение!

Мон аж подпрыгнул.

— Блять!..

Ромыч сразу отпустил мои руки, начал лепетать.

— Нам теперь что... как же...

— Да заткнись ты, — шипел Мон, быстро застёгивая свою куртку и поправляя ширинку. — Ничего же не было. Че она нам сделает?

Потом он резко развернулся ко мне, схватил меня за подбородок, заставил посмотреть на себя.

— Слышь ты, дура, вставай. И не вякай. Только попробуй что-то сказать, и в следующий раз я уже закончу. Поняла?

Я молчала. Кажется, разучилась говорить. Язык прилип к нёбу.

Он встряхнул меня, как тряпичную куклу.

— Поняла ты или нет?!

Я просто кивнула. Механически. Голова болталась на шее.

Дверь распахнулась, впуская полосу яркого света из коридора, от которого заслезились глаза. Иван Дмитрич заполнил собой весь проём, смотря на нас тяжёлым взглядом.

Я выскользнула, прошла мимо него, не поднимая головы. Всё тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Слышала, как Мон за моей спиной включает дурачка:

— Иван Дмитрич, мы просто её напугать хотели, типа тут крысы...

Голос трудовика, раздраженный: — В башке у тебя крысы, Филимон.

Я не стала оставаться. Не пошла ни к классной, ни к директору. Просто вышла из школы на слепящее июньское солнце. Оно било в глаза, но не грело. Сколько это всё длилось? Три минуты? Пять? Десять? Вечность.

Я шла домой, и каждым шагом чувствовала. Чувствовала, как его лапы всё ещё прилипли к коже. Как шершавость его пальцев осталась на рёбрах. Как звук молнии отдавался в ушах. Я шла, и мне казалось, что все видят, все знают. Что на мне стоит клеймо.

Вот я дома. Тишина. Пустота. Меня выворачивает. Бегу к унитазу, и всё, что было внутри, выходит наружу. Несколько раз, пока не начинается сухая, мучительная рвота горечью.

Потом душ. Я выкручиваю ручку на максимум, вода становится почти кипятком. Стою под ледяными (как мне кажется) струями, которые на самом деле обжигают кожу до красноты. Тру тело жёсткой мочалкой, сдирая слой за слоем. Хочу стереть всё. Каждое прикосновение. Каждый след. Но я не чувствую боли от горячей воды или трения. Чувствую только то, что было в подвале. Оно под кожей. Его не смоешь.

Заворачиваюсь в халат, падаю на кровать. Лежу и смотрю в потолок. Мыслей нет. Есть пустота. В ней раздается только эхо: «веревочку... видеоотчёт... Аким...».

Телефон вибрирует на тумбочке. Дёма. Я смотрю на его имя на экране, и мне становится ещё хуже. Я не могу. Не могу сейчас ничей голос слышать. Сбрасываю. Он звонит снова. Сбрасываю.

Пишу ему сообщение, пальцы еле слушаются:

Я: Голова раскалывается, встретимся завтра, ок?

Он отвечает почти сразу:

Дёма: Океюшки. Держись, Ярик. Зайду к тебе вечером?

Я: Не-е-е-е-е-е. Просто посплю.

Вру. Я, наверное, не усну.

Ближе к десяти вечера приходит сообщение. С неизвестного номера.

Только попробуй проболтаться, Барби, и тогда дело будет закончено. Не проболтаешься — никто тебя больше не тронет, будешь жить спокойно.

Читаю. Потом еще раз. Какая-то странная отстранённость накрывает. Это он. Акимов. В этот раз боится писать со своего аккаунта. Умный мальчик. Ведь это больше не школьные проделки, это уже... опасно. Это пахнет уголовкой.

Барби. Его прозвище мне.

Встаю с кровати. Подхожу к стулу, на который сбросила всю одежда — футболка, джинсы, бельё. Смотрю на неё. На эту ткань, которая была на мне, когда... Мне становится дурно. Я хватаю большой чёрный пакет для мусора, сгребаю в него всё, даже носки. Завязываю намертво.

Одеваюсь во что-то, беру пакет и выхожу из квартиры. Спускаюсь, выкидываю его в контейнер. Чёрный пакет исчезает среди других таких же. Просто мусор.

Стою, смотрю на контейнер. Жаль, себя я выбросить не могу.

Потом разворачиваюсь и иду обратно в подъезд. Но не на пятый этаж. Поднимаюсь чуть выше, до последнего пролёта, где узкая, покрашенная зелёной краской дверь ведёт на чердак. А оттуда — на крышу. Я знаю, где спрятан запасной ключ от люка — в щели под обшивкой вентиляции. Дёма как-то проследил за старшей по дому, когда та отдавала ключи ремонтникам. Кажется, это было в прошлой жизни.

Открываю. Лестница скрипит. Выползаю на плоскую, залитую лунным светом крышу. Ночной воздух прохладный, свежий. Бердск внизу — тёплое море жёлтых и белых огоньков.

Красиво, блин.

Подхожу к самому краю. Заглядываю вниз. Высоко. Достаточно. Асфальт внизу кажется таким твёрдым.

Почему так? Ну вот что, что я сделала? Родилась? В этом моя вина? Почему одни, даже за самые страшные вещи, не несут никакой расплаты, остаются чистыми, уезжают на соревнования, поступают в университеты? А другие... вот так. Как будто с самого начала где-то стоит галочка «страдать». У меня просто по умолчанию не может быть всё нормально. Не знаю, я проклята или просто родилась на свет неудачницей.

Глубоко вздыхаю. Закрываю глаза. Чувствую, как легкий ветер шевелит волосы.

А потом... Потом я просто медленно, очень медленно сажусь по-турецки, подальше от края.

Я никогда не смогу так поступить. Никогда. У меня есть Мира. Она проснётся завтра, будет мне звонить и называть Яя. Есть Дёма, отец... Ну, ладно, с отцом не самый сильный аргумент. Но он есть. И даже эта корявая жизнь — она моя. Я её не отдам. Это было бы окончательным поражением. А я, чёрт возьми, не проиграла.

Слышу резкий звук — хлопок крышки люка. Она откидывается с треском. И оттуда выскакивает Дёма. Он весь взъерошенный, в растёгнутой футболке, волосы стоят дыбом. Дышит так, будто бежал стометровку. Его лицо бледное, глаза выпучены от ужаса.

— Т-ты... чего тут? — выдыхает он.

Я смотрю на него спокойно. Наверное, слишком спокойно.

— Сижу.

— Сидишь, — повторяет он глупо, его взгляд лихорадочно скользит по мне, по краю крыши за мной.

— Ну, ты ж видишь.

— Ты же не... в смысле... ну нет же? — Он делает шаг ко мне, осторожный.

Я слабо улыбаюсь. Хотя получается криво. — С ума сошёл? Нет, конечно.

— Не знаю, — говорит он честно, и в его голосе такая боль и страх, что мне становится стыдно. Стыдно за то, что я его так напугала.

— Как ты узнал, что я здесь?

— Увидел с улицы, э-э-э, — он отводит взгляд, мнётся. — Домой шёл.

— А я думала, ты дома.

— Ну, я это... в магазин выходил, — врёт он не особо хорошо, но приставать с распросами, где он был, мне не хочется.

— Понятно, — киваю я.

Дёма медленно подходит и садится рядом на прохладный бетон. Не обнимает, не задаёт вопросов. Просто садится. И мы сидим молча, плечом к плечу, и смотрим, как на небе зажигаются редкие и мелкие звёзды. Их почти не видно, но они есть.

В последующие дни от Дёмы я узнала несколько фактов, которые складывались в странную мозаику.

Во-первых, Мона и Ромыча не было на выпускном. Их вообще спешно отправили в армию. На мой логичный вопрос «А как же призыв?» он только пожал плечами: «Говорят, они там с кем-то не тем связались. Не в школе, на районе. Короче, либо это, либо завели бы дело. Их родители выбрали первый вариант. Быстро собрали манатки».

Во-вторых, Акимов был в Екатеринбурге. Поступил там в университет. Они продали здесь дом, так что, он с концами уехал. Это хорошо. Екат далеко. Достаточно далеко.

В-третьих, и это было уже совсем странно, Дёма участвовал в каком-то дурацком онлайн-розыгрыше от компании, продающей курсы, и выиграл сертификат на какое-то обучение. Которое ему было нафиг не нужно. Но приз можно было обменять на любой другой курс того же провайдера.

— Вот, — сказал он как-то, впихивая мне в руку свой телефон. — Выбирай, что тебе надо. Ты же копила, теперь не надо.

Я смотрела на него, не понимая. — Дём, это стоит...

— Ничего не стоит, — перебил он. — Я выиграл. Мне не надо. Тебе надо. Не спорь.

Сопротивляться было бесполезно. Я выбрала курс.

Он так и не знал, что со мной произошло, но чувствовал какие-то изменения, колебания.

Потом мы с Дёмой и Ольгой Ивановной съездили в Питер. Было классно, шумно, полно туристов и новых впечатлений. Иногда ловила себя на том, что забываю. Реже чувствовала резкий, холодный укол воспоминания — звук молнии, запах сырости.

Жизнь, как ни в чём не бывало, продолжалась. Я молчала. А Акимов сдержал своё новое обещание — больше меня никто не трогал. О нём я, кстати, ничего не слышала. Будто его и не было. Как и об этих двух уродах, его дружках.

Только иногда, теперь уже совсем редко, когда в темноте щёлкает замок или скрипит дверь, я вздрагиваю. И тогда встаю, подхожу к окну, смотрю на спящий город и тихо говорю себе: «Он далеко. Они все далеко. Слово сдержали. Это точно закончилось».

* * *

*Название главы — строчка из песни Miyagi «Sorry».