Глава 27. Мне виднелась пустота

Саша

За сюрпризы, которые я «дарил» Ярославе, себя презираю. Просто даже вспоминать больно и стыдно.

Не хочу оправдывать себя только тем, что был просто запутавшимся подростком, хотя, наверное, отчасти так и было. Всё навалилось: отъезд брата — единственного человека, кому я был небезразличен по сути. Мать вечно в долбаной прострации, выглядела и вела себя как тень, иногда вообще забывал, что она существует. Себя я не понимал, путался, эти навалившиеся чувства к девчонке буквально разрывали меня. Дед... мне в тот момент как будто надо было добиться хоть чьего-то расположения, а кроме этого человека тогда у меня никого и не было. Мирный меня бросил, мать отсутствовала морально, отец погиб. Дед остался единственным, кто теперь участвовал в моей жизни, да и был заинтересован.

Что бы я ни делал, чувства к Яре всё равно не проходили. Это грызло, уничтожало меня морально, как будто всё изнутри болело. Но она же меня предала, так? Она хоть мелкая, но самая настоящая сучка. Которая могла стоить мне хоккея и расположения деда. В конце концов, мне же и матерью угрожали, верно? Дед прямым текстом говорил: будешь выделываться — мать отправим куда подальше, а тебя в кадетку. И я верил. Потому что он реально мог.

Тогда Мон еще очень быстро подхватил идею с приколами и блядскими сюрпризами. Потому что была в нем вечно какая-то озлобленность и жестокость. Еще бы, у него в семье творилась просто жуть — отец пил, мать вечно орала, старший брат вообще уже в тюрьме сидел. Мон на нейтральной территории — в школе — тоже отрывался. И наверное, тогда мне было это на руку. Какое-то время точно...

После того, как Ярославу в том декабре мы дружно потолкали в снег минут десять, меня дома вывернуло. Прям буквально. Не понимал этого чувства тогда, но я просто сам себе был противен. Девчонка еще и заболела потом... на учебу не ходила. Кстати, когда ее не было в школе, это было мое любимое время. Мне не было так тошно.

Почти на ежедневной основе дед звал меня в кабинет, где говорил за жизнь, в том числе, как надо обходиться с женщинами (хотя он так мягко их никогда не называл) и кто они вообще такие. Сидел, развалившись в своем кресле, и вещал: «Баба — это инструмент, Саша. Для удовольствия и для продолжения рода. Всё остальное — иллюзии, которые тебе навязывает общество».

А давайте мерзкое лирическое отступление щас долбанем, а? Вот вы как думаете, что обычно дарят парням на шестнадцатилетие? Гаджеты, поездки, бабло, чё-то еще. Как бы не так, только не мне! Потому что на мой день рождения родной дед предложил мне сходить к шлюхам. Дал конкретно на это денег. Зашибись в кавычках, да? Родной дед!!! отправляет к проституткам. Я не пошел, конечно.

Как ни крути, у меня не получалось разделять философию деда, но он тоже отчего-то не забывал интересоваться у меня, как дела у той «мелкой мокрощелки» — это он имел в виду Ярославу. Я делал вид, что понятия не имею, о чем это он. И думать типа давно о ней забыл.

В какой-то момент понял, что и мне, и самой Ярославе будет легче, если она уйдет из школы. Мне бы ни за что не позволили, а чего вот она не переводится — я просто не догонял. Охота ей всякую хрень терпеть. И не только от меня, кстати. Она же и в своем классе была персоной нон грата. Ближе к концу учебного года решил, что такую, как она, стоит добивать оценками. Так есть шанс, что она настоит на переводе, поговорит с родителями своими. Она же отличница, ей каждая четверка — трагедия. В итоге мне без не без помощи удалось ухудшить ее оценки. Оставалось только ждать и надеяться, что она переведется и мой личный ад закончится. Да и ей самой будет проще.

В мае мне сообщили, что я стал капитаном команды по хоккею в юниорах. Дед, конечно, был доволен. Типа его воспитание. Я же уже не знал, что чувствовал. Раньше жить без хоккея не мог, а сейчас...

Всё было тленом.

У меня совсем немного встали мозги на место летом. Я уехал на сборы, потом в спортивный лагерь. Выдохнул. Без деда. Воздух даже казался другим. И еще начал переписываться с братом. Потом уже и созваниваться. Не стал говорить ему правду про деда, не хотел, чтобы он переживал. Он там свою жизнь строил, в Канаде с Алиной своей. Понятное дело, брат донес до меня реальные факты о том, что он пытался меня забрать к себе, буквально умолял деда, приплетал хоккей. Конечно, тот был неприступен, а я несовершеннолетний, меня никто отпустить больше и не может.

На самом деле, вранье деда уже меня не удивляло.

Когда вернулся в августе домой, всё началось сначала. Опять требования, условия, манипуляции. Хоккей мне окончательно стал побоку. Но это было единственной возможностью просто сваливать из дома. Особенно в рамках соревнований.

Пока я снова был на сборах в начале учебного года, Мон сообщил мне, что Ярослава вернулась в школу. Я, вроде бы, и испытал какой-то подъем, что увижу ее. Но это еще и значило, что болеть девчонкой я продолжу. Зачем-то решил ей написать. Естественно, чушь. По типу пугалок. Придурок, блин. Она начала послушно это читать...

Но сюрпризы мне возобновлять больше не было интереса. Не хотел я и всё тут. Когда ее впервые увидел в новом учебном году, понял, что всё как будто стало только хуже: залипал на ней, хотел её, но этому не было выхода. Я всё уже изгадил своими же руками.

Со временем начал бунтовать, идти против деда. Он, конечно же, мне угрожал всем подряд, но мне было уже та-а-ак насрать. Хочет отправить мать за границу — вперед, ей только, кажется, лучше будет. Хочет лишить меня хоккея — на это тоже плевать. Единственной моей целью было — чтобы брат всего этого не знал. Но дед этим не мог манипулировать. Он и не догадывался, что с Мирным я теперь держу связь.

Та конченная идея с двухвостками в карманах Ярославы — не моя. Эту мысль Мону подкинула Каргина. Я сразу обозначил, что не при делах и думал, как бы эту хрень остановить. Но Яра тогда, вроде бы, заболела, и эти мерзкие гады там у Мона все подохли. Я ж не знал, что он ей их и дохлых подкинет, думал, ну всё, не сложилось и ладно. Когда услышал её душераздирающий крик — а я был неподалеку — чуть не сдох. Сам испугался до смерти, метнулся к ней, но там уже учителя подоспели. Мону потом просто втащил за это всё без объяснения причин. Мы даже подрались, потом и вовсе перестали общаться. Я и сам был последним уродом, при этом злился на Мона.

Всякие дебильные сообщения с отсчетом времени перестал тогда Яре слать. Отправлял какие-то мемчики, спрашивал как дела, писал всякую фигню. Потому что мне просто хотелось с ней эту связующую ниточку держать. Хоть какую-то. Хоть так.

Когда она принесла записку от родителей на отказ от посещения бассейна, ляпнул какую-то глупость про болезни. Вообще не подумал, это было даже безотносительно к самой девчонке. Но всё раздулось. Я не хотел, честно... Но видимо, даже подсознательно я был ублюдком.

Кажется, в феврале она все-таки попала на занятия по плаванию. У нас они были совместными с девятым классом. А я умер прямо там. Настолько она была потрясающе красивой — с идеальной фигуркой, личиком, да всем. Влажная кожа, глаза голубые, губы, припухшие после воды... Конечно, это вызывало во мне определенные мучительные реакции. Решил, что физра в бассейне — больше не мое. Я так свихнусь вообще. Поэтому потом не ходил, мне было позволительно.

Мой депрессняк и апатия ко всему только росли, цвели и увеличивались, даже вечно отрешенная мать начала по моему поводу переживать и что-то замечать. Тренер тоже несколько раз пытался со мной поговорить. Но я вставал в позу и говорил, что пока приношу результаты, какие ко мне претензии могут быть? Ему тут нечем было крыть. Я ничего вообще не хотел: учиться, развлекаться, что-то делать, играть в хоккей, есть... и жить.

Меня выворачивало от дома, потому что там был дед. Тошнило от хоккея, потому что он и туда запустил свои клешни. Мутило от школы, потому что компания мне была неинтересна, а еще там была Ярослава, чувства к которой причиняли боль.

Тренер почему-то не сдавался и решил дать мне группку ребят для тренировок, чтобы я был чем-то занят, но мне и это претило. Шел к этим малявкам вечно как на каторгу.

Правда, как-то в марте я увидел там Ярославу. Видимо, она водила туда младшую сестренку. Просто сам случайно заметил, как девушка за мной наблюдает. Изучает врага, как говорится. Мелкая у нее была смешная и прям малышка совсем, всё время падала и хохотала громче всех. А Ярослава улыбалась, глядя на нее. У меня тогда даже чуть-чуть настроение поднялось. До той степени, что захотелось потом напугать моих пацанят, поугорать над ними по-доброму, как и над нами старшаки подтрунивали, когда мы тоже были маленькими. Короче, я выключил им в раздевалке свет. Пищали как девчонки. Прям буквально, я слышал.

В тот вечер Яра, кажется, впервые со мной заговорила первая, правда при этом налетела как фурия. Тыкала пальчиком меня в грудь, голову свою красивую задирала. У нее так горели глаза ее голубые, а я вхламину подзалип, что даже не сразу понял, по какой причине она на меня орет.

Клянусь чем угодно, в той раздевалке, где я выключил свет, обычно занимались пацанята, я не знал, что им выделили другую, а прошлую отдали совсем лялечкам. Снова был абсолютным злом в глазах Ярославы. Это меня угнетало. Не, я ж не был таким тупым и отбитым, прекрасно понимал, что девчонка мне не светит при любом раскладе. Это просто, наверное, особенно больно по мне било, потому что я сам это своими руками устроил. Мог, конечно, ненавидеть деда, обвинять, но у меня же была и своя голова на плечах.

Конкретно в тот вечер я как-то особенно понял, что потерял. Ярослава, выйдя из ледового, никак не могла успокоить сестру, та капризничала. А девушка и сама была мелкой, и с кучей вещей, и еще сестру надо было тащить. Я краем уха слышал, что они ждали такси, а малявка была на грани истерики, потому что хотела передвигаться только на ручках, не ножками. Даже особо не задумался тогда, просто пошел помогать. Потому что я вообще так-то нормальный парень. Ну, был им когда-то. Ярослава, конечно, поверещала, когда я на руки ее сестру взял, но выбора не было. Донес мелкую до такси, усадил, попрощался с Ярой.

А вот позже вечером меня накрыло. Кажется, именно тогда я открыл для себя поле фантазий. Я не про мечты о разного рода физической близости. Нет. До этого я как-то и не визуализировал, что мы с Ярославой могли бы быть вместе с точки зрения настоящих отношений (да, именно держаться за ручки и просто жить долго и счастливо). Конечно, меня накрывало чувствами, да, я хотел эту девушку, да, влюбился, да, страдал. Но в ключе того, что я в нормальных обстоятельствах мог бы сесть с ними в такси, потом поцеловать Ярославу на прощание, не думал. Кажется, просто мой мозг жалел меня.

В общем, это стало триггером того, что я окончательно свалился в черную дыру, дошел до ручки. И сделал то, чем тоже не горжусь. Думаю, уже понятно, что кичиться мне в принципе было нечем. Я стал дерьмом, уебком, жалким подобием личности.

Мне захотелось всё закончить.

Я так и попытался сделать, благо аптечка у нас дома была зачётная. Понятно же, какой я способ выбрал. Не знаю, каким-то шестым чувством, наверное, брат почувствовал, что что-то не так. Потому что он позвонил. Меня, помню, уже вело немного. Смотрел на фотку брата на контакте, и до меня резко доперло, что именно я делаю. Как я могу его так подвести? Это бы значило, что дед меня сломил. Мирный ведь всегда боролся и шел до конца, не унывал. Меня, в конце концов, оберегал. Я же сдался деду еще в пятнадцать, а в семнадцать, получается, вообще был им сломлен. Кто я тогда после этого?

Вызвал рвоту, еле оклемался. Но сам. Не ходил в школу потом, не посещал тренировки. Мне надо было успокоиться, прийти в себя. Мне окончательно стало плевать на деда. Как бы он ни исходил злобой, как бы ни заходился в гневе, я больше не прогибался. Мне оставалось меньше года до совершеннолетия, это почти ничего. И потом я уеду к брату, мы обо всем договорились.

Ярослава тоже останется в прошлом. Как и мои чувства. Я от них вылечусь. Даю себе слово.

С Моном и Ромычем я больше не общался, как и с кем-то из школы тоже особо. Ребята из хоккея были мне ближе, да и адекватнее.

А ещё тогда прямо в конце года на меня снова налетела Ярослава с какими-то претензиями, я даже не понял, в чем был виноват, но вроде бы кто-то что-то сделал с декорациями, которыми она занималась. Это был не я, и ничего про это, конечно же, не знал. Тогда я ее коснулся, просто положил руку на талию. Чуть не умер прям там. Мне так хотелось ее поцеловать, или просто прижать к себе хотя бы, может быть, попытаться всё объяснить, извиниться. Понятно, что опять моя фантазия разогналась. Понятно, что всё было без толку.

Сказал ей тогда, что единственная возможность, чтобы я от нее отстал, это ее перевод в другую школу. Не соврал. Ну не смогу я отстать, не смогу не думать. С ума сойду, наверное, если ей кто-то понравится. Начнутся отношения, например. Как я вообще смогу жить, если у Ярославы кто-то появится в этом плане? Что мне тогда делать? Вдруг меня опять засосет эта черная дыра...

Думал, что если бы Ярослава ушла в другую школу, может быть, только может быть, мы бы смогли как-то иначе наладить взаимодействие. Просто каким-то магическим, блин, образом. Бред полный вообще.

В итоге после нашего короткого диалога мне резко захотелось, чтобы справедливость восторжествовала. Чтобы тот, кто испортил Ярины декорации, получил по заслугам. Даже смешно — я ведь устраивал ей вещи и похуже. И тут заговорил про справедливость. Хотя мне тогда казалось, что жизнь меня уже достаточно наказала...

Не успел, правда, найти виновных. Потому что в ту ночь деда резко не стало.

И всё изменилось. Потому что, как бы это отвратно ни звучало, но кажется, моя семья смогла впервые свободно вздохнуть.

А Мирный возвращался домой.

* * *

*Название главы — строчка из песни Скриптонита «незачем болеть».