Глава 26. Если чё-то хочешь, то пойди и возьми

Саша

Ярослава зачем-то начинает извиняться за то, что часть чая всё-таки попала на кресло. Я только отмахиваюсь. Да плевать вообще, главное, что она не обожглась.

— Так тебе и придется, кажется, принять душ, — улыбаюсь я. — Надо было сразу меня слушаться.

Она только хмурится. И я понимаю, почему. Свалил на нее признание, а теперь пытаюсь шутки шутить как ни в чем не бывало. А что делать тогда? Надо же как-то разрядить обстановку. Потому что если мы продолжим в этом напряжении, я просто взорвусь.

Ярослава ничего не отвечает и скрывается в ванной. У меня от мысли о том, что она будет потенциально без одежды в двух шагах от меня, буквально пересыхает в горле. Хочется подлить себе еще вискаря, но тогда из нашего разговора вряд ли получится что-то дельное. А мне прям нужно, чтобы получилось.

Сижу на диване и смотрю в одну точку. Начинает шуметь вода. Представляю её там под горячими струями... И от этого кровь ударяет ровно в пах.

Потом слышу... стоп. Нет, я ничего не слышу, это и странно. Тишина. И вдруг — хлопок двери. Она что, сделала все за две секунды? Да не может быть.

— Акимов, — как-то неуверенно зовет меня Ярослава.

— Да? — смотрю на дверь ванной, за которой вижу её силуэт. В одежде.

Даже в полумраке коридора вижу, как девушка смущена.

— Тут такое дело... — она смотрит куда угодно, только не в мои глаза, и опять заламывает руки. — Я, видимо, была в таком шоке, когда собиралась, что взяла от пижамы только шорты. Можешь дать мне какую-нибудь футболку, пожалуйста?

У меня в голове проносится миллион мыслей. Сначала о том, что все футболки запретили на государственном уровне, у меня их нет и вообще не владею никакой верхней одеждой в принципе. И в этой квартире с этой минуты запрещается ношение чего-либо сверху. Потом, что хочу, чтобы моя футболка пахла Ярославой. Но сдерживаю все свои дебильные мысли и говорю максимально спокойно и нейтрально:

— Без проблем.

Иду в спальню, открываю шкаф. Беру первую попавшуюся — мягкую, серую. Какое совпадение, это моя любимая. Но с Ярой я поделюсь.

Возвращаюсь, протягиваю девушке предмет одежды. Наши пальцы на секунду соприкасаются — её прохладные и мои горячие. Дверь закрывается.

Жду Ярославу из душа и всеми правдами и неправдами гоню от себя вновь появившиеся мысли о том, что она буквально за стенкой сейчас абсолютно голая. В моей ванной, в моей квартире. Жаль, не в моих руках... Бля-я-я, заткнись уже, тупой похотливый мозг. Заменяю одни размышления на другие: фактически я признался ей в любви и явно ее шокировал или даже напугал. Правда, схитрил, сказал, что чувства остались со мной потом на годы. Ничего не упомянул про настоящее, потому что мне показалось, что при таком раскладе ее в моей квартире бы уже не было. Или как она вообще эту фразу сама-то восприняла?

Когда Ярослава возвращается в гостиную, вижу, что моя футболка полностью закрыла ее шорты, хотя я вижу очертания их резинки, и выглядит это так, как будто она только в футболке. Моей. И больше ни в чем. Как в излюбленных фантазиях. Еще и эти её голые ноги — стройные, с молочно-белой кожей в свете ламп.

Красиво. Правильно. И да, ровно так, как я всегда себе представлял.

Кажется, я слишком очевидно пялюсь на ее ножки. Буквально заставляю себя остановиться и отвести взгляд. Потому что Яра и так в абсолютном смущении — щеки розовые, пальчики теребят край футболки. Нужно быть осторожным.

Она откашливается, садится уже на диван, но по другую сторону от меня. А потом первая говорит тихо и неуверенно:

— Продолжишь?

Залипаю на ее губах. Сам провожу по своим языком, испытывая какое-то фантомное чувство. Вижу, как она прослеживает за этим моим действием глазами и сразу же отводит взгляд.

— Я там еще раз чайник поставил, — начинаю я.

— Акимов! — она закатывает глаза.

— Понял-принял, чай у нас больше не в фаворе пока.

Готов поклясться, что уголок ее губ дергается в подобии улыбки. Но возможно, мне просто кажется.

Вздыхаю, чё тянуть кота за... м-м-м... хвост. Надо начинать.

Вспоминаю все, что случилось со мной когда-то.

У меня в пятнадцать лет на Ярославе буквально крыша поехала. Я и не думал, что так бывает. Да и откуда это понимание у мелкого пацана? Что один раз посмотришь на девчонку — и сразу такое. Меня к ней момеиалтно магнитом притянуло, благо, я не был робким парнем и пошел знакомиться. Девчонка смущалась, краснела, и в голове у меня то и дело вспыхивал вопрос: че это я вообще делаю? Мне меньше чем через четыре месяца шестнадцать, летом у меня уже случился секс, да и с девчонкой постарше, между прочим. И я вот прям на серьезных щах сижу и залипаю на четырнадцатилетку? Рили? Мне вот прям совсем заняться нечем?

Еще и парни, придурки, решили надо мной поугорать, потому что я подсел к Ярославе, но заткнул я их быстро. Видел, что Мон вообще не догоняет, чё это со мной такое происходит. Но он как-то умудрился сдержаться, а Ромычу просто как всегда все было пофиг. И не то чтобы мне было важно их мнение — мы не прям были друзьями, так, с ними я просто чуть больше общался в школе, чем с остальными. И то просто потому что мы учились в одном классе.

Прошел день, два, но ниоткуда появившиеся чувства не уходили. У меня кровь закипала, когда я видел Барби. Мозги плавились. Она еще такая печальная ходила, отстраненная. Мне хотелось ее развеселить, как-то подбодрить. Разобраться, если вдруг ее кто-то обижает.

Просто не догонял, как к ней подступиться. Маленькая она еще. Хоть у нас и был всего год разницы, я понимал, что ментально все-таки как будто старше и опытнее. То, что с ней надо быть овер аккуратным, даже для меня, тупого пятнадцатилетнего пацана, было максимально прозрачным.

Еще эта бесящая девчонка по фамилии Каргина — Ярослава с ней, как оказалось, в одном классе училась — меня достала. Тошнило от нее натурально. Она когда ко мне ближе подходила, я видел только комки туши на её ресницах и плохо размазанный крем на лице. Ну не нравилась она мне — навязчивая и не очень симпатичная. Игнорировал, даже грубил, но той все равно было пофиг. Она как будто не замечала.

Может, за это мне карма и прилетела? Я не замечал эту Вику, а Ярослава не замечала меня. Сторонилась немного, опасалась. И в силу моего небольшого опыта я просто не знал, как с ней себя вести. Она разительно отличалась от всех девчонок, с которыми я общался и которых знал.

Докатился до того, что через четыре дня мучений пошел поговорить с матерью. Только потому что знал, что с отцом они были вместе со школы. И мне хотелось понять, как там вообще все развивалось. Я бы поговорил, конечно, со своим старшим братом. Но тот нас всех бросил. Свалил в другую страну, даже не предупредив.

У нас с Мирославом, моим братом, разница в семь лет. Когда ему было десять, а мне всего три, наш отец погиб. Как-то вечером, возвращаясь с работы, защитил кого-то от уродов и получил ножевое. До больницы его не довезли. В итоге нас с матерью и братом забрал к себе дед. Насколько мне известно, он долго не общался с нашей мамой, потому что был против ее брака с отцом. Но после его смерти не отвернулся.

В целом, дед был с придурью, конечно. Но со мной он общался крайне мало. Когда меня увлёк хоккей лет в пять, он меня поддержал. И в целом все. Я жил как хотел, а Мирный просто волосы на себе рвал. И твердил, что с дедом невозможно, что он больной и неадекватный абсолютно. Что по нему дурдом плачет. Был и в курсе того, что мать деда тоже боится, но терпит. Самые близкие отношения в семье у меня были с братом. Мать предпочитала отмалчиваться и ушла глубоко в себя после смерти отца. Так и не вышла больше замуж. Хотя прошло на тот момент уже двенадцать лет после его смерти. Мирный папу помнил и восхищался им, чем, естественно, выбешивал деда. Я же не помнил отца вообще. Даже образ в голове не возникал — только с фоток мог воспроизвести.

Не знал прям всех подробностей отвратных отношений деда с Мирным. Улавливал, что брату выставляются определенные требования, но он уходит в протест. Со мной дед вообще не общался, а брат меня особо в эти дела старался не посвящать. Наверное, типа оберегал. Зато вечно мне твердил, что надо мне иметь свою башку на плечах и не слушаться деда. И если у меня что-то случится или будет что обсудить — идти к брату в первую очередь.

Я бы, блин, так и сделал, если бы он нас всех не киданул. Укатил в Канаду с девушкой своей новоиспеченной и поставил нас просто перед фактом. Я был обижен, даже разговаривать с ним перестал, на звонки и сообщения не реагировал.

А вот дед внезапно переключился на мое воспитание...

Кажется, я его устраивал. Меня интересовал хоккей, а дед хотел, чтобы я добился в этом виде спорта максимальных успехов. Чтобы мной можно было кичиться. Когда меня определили в команду юниоров, он был явно горд, не скрывал этого. Даже похвалил меня. Я воодушевился, конечно. Мне хотелось поделиться этим с братом, да и вообще сказать, что дед нормальным оказался. Но я всё еще дулся на Мирного.

Деду было важно, чтобы все окружающие исполняли его условия и требования. Ко мне было одно — отдавать всего себя хоккею, чтобы он был на первом месте и ничего другое. На мою учебу ему было насрать. Он столько бабла отваливал моей школе, что я там был местным божком. Это в пятнадцать-то лет!

Короче, хоккей жил в моей башке на первом месте ровно до появления Ярославы.

И это, как оказалось, изменило все.

Я же когда к маме тогда пошел за советом, как мне с такой девчонкой себя вести, особо ничего не добился. Она просто порекомендовала мне быть мужчиной, ухаживать, не обижать. Узнать, когда у Ярославы день рождения, понять, что она любит, попробовать проводить домой. Защищать, если потребуется. Ниснго интересного. Всё, вроде бы, и так очевидно.

Ну, ладно с проводить домой — норм идея, можно попробовать. Но мне все равно хотелось узнать мнение брата, и я сдерживал себя как мог, только бы ему не звонить. И не отвечать на его звонки тоже.

В тот же вечер, после разговора с матерью, меня позвал к себе дед в кабинет. Кажется, вообще в первый раз.

— Саша, ты, кажется, не выполняешь мои условия.

Он был явно недоволен, а я сидел напротив и хмурился, не понимал.

— Что еще за девка у тебя в голове? Она тебе нравится?

Я сначала стушевался — видимо, дед услышал наш разговор с матерью. Но потом решил быть честным. Знал, что он такую черту характера ценил.

— Нравится, — сказал я даже с каким-то вызовом.

— Раз нравится — поимей и забудь.

Кажется, я понял выражение «потерять дар речи». В моменте. О чем это он вообще?

— Ей же четырнадцать, — еле выдавил из себя эту фразу.

— Ну, если ты таким моралистом растешь, значит, поимей кого-нибудь постарше, а об этой девке забудь.

— Но дед...

— Бабы грязи под нашими ногтями не стоят, Саша. Это люди второго сорта. А ты еще вздумал увиваться за ними? В ноженьки кланяться?

— Но как ты можешь говорить так? А моя мама...

— В этой бабе хорошо одно — что она родила двух мужиков. Всё. Ты в силу возраста мало что понимаешь, Саша. Но я тебе все объясню. Давай начнем с того, что твой родной брат тебя и мать бросил ради кого? Правильно, ради девки. Она его пальцем поманила, жопой вильнула — и он нас всех предал. И ему глубоко на тебя наплевать. Хочешь скажу, почему я это знаю? Я ведь предлагал ему тебя забрать — ведь было бы здорово поехать с ними в Канаду, правда? Заняться там тем же хоккеем...

Я просто кивнул на автомате.

— Но он знаешь что мне сказал? Что его баба будет против. А он не хочет ей перечить. Видишь как, Саш? Мокрощелка, с которой он провстречался чуть больше месяца, оказалась для него важнее родного брата. Он тебя предал, Саша. Я, конечно, не хотел тебе все карты раскрывать, знал, что это тебя только расстроит.

Меня как будто по башке чем-то ударили.

— И она его предаст, Саш. Это для той бабы просто хороший шанс свалить из неблагополучной семьи. Я и это уточнял. А эта девка, которая тебе понравилась, думаешь, лучше? Она еще себя покажет, я гарантирую. Помни, что хоккей у тебя должен быть на первом месте.

В итоге я получил лекцию о том, что весь женский пол — зло. Я и чувствовал, что не может быть всё ровно так, как он говорит, что все люди разные. Но и здравое зерно как будто бы тоже видел...

Откуда ж мне было знать, что его слова подтвердятся уже на следующий день и что Ярослава меня сдаст в моменте. Что это я заходил в учительскую и исправлял оценки. Она могла бы сначала найти меня и предупредить, я бы всё замял быстро. Но, как поговаривали, сдала меня с потрохами сразу, даже не раздумывая. И похер мне было на исключение из школы, на выговор. Потому что никто не рискнул бы здоровьем такие манипуляции со мной производить из-за влияния деда. Зато вот мой тренер встал рогом и не допустил меня к первой юниорской игре. Я даже на скамейке запасных не посидел. Меня в целом в комплекс не пустили.

Помню дичайшее разочарование в глазах деда. Помню, как он меня послал — «поплачься в юбку матери, щенок». Типа только на это я и гожусь. Игнорировал меня, не хотел решать вопрос с выговором и возможным исключением. И ему было посрать, что это был для меня пинок из хоккея. Я мучался, страдал и понимал, что по факту всему виной эта чертова Ярослава. Дед, получается, был прав?

Через три дня он сжалился и обещал решить все вопросы, если я возьмусь за голову. И вообще утверждал, что девчонку надо наказать. Выбить всю дурь из башки. Снова давил на то, что он был прав, что все женщины предают и действуют только в своих интересах. И что если я опять хоть заикнусь о ней или о любой другой не в контексте удовлетворения физических потребностей, то он сделает так, что хоккея мне не видать, мать мою он куда-нибудь сошлет и меня тоже отправит в какое-нибудь кадетское училище.

Во мне зрела дебильная ярость, мстительность, разочарование. На этой волне придумались те самые сюрпризы, которые я какое-то время и обеспечивал Ярославе. Думал, что это поможет вытравить корни, которые мысли об этой девчонке пустили у меня в башке. Только вот я во всем ошибался.

Ничего у меня не выходило.

Я только убивался, гас, терял интерес ко всему, страдал, ненавидел себя, Ярославу, окружающих.

А потом уже пришла какая-то апатия к хоккею. И ненависть к самому деду.

* * *

*Название главы — строчка из песни Скриптонита «Мистер 718»