Глава 52. Можно же и так все наши чувства выманить
Саша
Ко мне тут заглянула глубоко экзистенциальная мысль, что в двадцать лет, да и в почти двадцать один, хотя это уточнение особой важности не имеет; мало ценишь две вещи: время и сон. Кажется, что первого еще навалом, а вторым можно и пренебречь.
Определенно происходит некая переоценка ценностей ночью в отделении полиции после того, как была совершена попытка тебя же и угондошить. Сидишь на жестком стуле, слушаешь, как где-то за закрытыми дверями какой-то мужик орет про свои права, и думаешь: а ведь могло быть всё совсем иначе. Точнее, ничего могло уже и не быть. Вопрос какой-то доли секунды...
Я просто адски устал, буквально еле сохраняю устойчивое вертикальное положение. И несмотря на то, что смог увернуться от нападения Ромыча и лезвие ножа совсем немного прошлось по моему предплечью, оставив лишь тонкий порез; на то, что я фактически просто больно ударился о стену башкой, легко отделаться удалось только мне. Даже в расфокусе Ромыч оказался опасен: хоть его и вырубил сосед, но мразота всё равно успел всадить тому в бок нож. Сосед, блин, еще свою куртку успел расстегнуть в лифте, так, может быть, ранения бы удалось избежать. Но хрен там плавал… Жизненно важные органы, конечно, не задеты, соседа быстро отвезли в больницу, да и брат там подсобил, но все равно пиздец, что так всё вышло. Просто мужик с собакой погулять вышел, а попал почти что в мясорубку, ведь какой-то придурок решил поиграть в возмездие.
Я надеялся, что меня быстро отпустят домой, но наша доблестная полиция удивительно медлительна. И им похрен глубоко, что я потерпевшая сторона. Сиди, жди, мы работаем. Более или менее порешали всё только к семи утра. Забирался в тачку к Мирычу почти никакой — ноги ватные, голова чугунная, мысли путаются. Брат, конечно, рвал и метал, все у него кругом были виноваты: и охрана, и консьержка, и полиция, и Ромыч (тут хоть объективно), и даже я — за то, что открываю двери всем подряд. Но по факту это просто дело случая. Соседа жалко, блин, просто капец. По мою душу же пришли, а я вот сижу в теплой машинке живой, здоровый и целехонький. Разве что с шишкой на макушке.
Брат полдороги быковал на всех подряд. Этот бубнеж меня доконал. Я тупо смотрел в окно и думал о том, как же хочется тишины. Мечтал только обо одном: завалиться спать дома.
— Заедем в больничку сначала, — проговорил брат.
— Какого хрена? — взбунтовался я, чувствуя, как внутри растет недоумение. Ну сколько можно? Я хочу домой. Хочу лечь.
— Проверить возможность сотрясения, ты же знатно к стенке приложился.
— Да нет у меня никакого сотрясения, блин! — почти стонал я. — Меня бы мутило тогда или еще что, а так просто шишка и всё.
— Завали, пожалуйста, и так нервы мои в ахуе, — проговорил Мирыч с максимальной строгостью.
Я бы ещё поспорил, если бы не так вымотался, но проще подчиниться. Вот правда, ну лишние полчаса — и я дома. Прям представляю, что раздеваться не буду, сразу завалюсь спать на диван. Или на пороге. Мне всё равно.
— Это просто такая удача, что эта мразь выбрала день, когда Ярослава в Москве. — Тру лицо ладонями, пытаясь собрать мысли в кучу, но они разбегаются, как тараканы. — На деле ума не приложу, по мою душу он только пришёл или Соболевой тоже хотел что-то устроить. — Потом бросаю взгляд на часы на приборной панели машины брата. — В Москве, получается, три утра. Корпорат теперь давно закончился, Яра уже, наверное, в отеле. Спит. Кстати, где мой телефон, посмотрю, не потеряла ли она меня вечером? Вдруг писала...
— Твой телефон в бардачке и... — Мирыч мнется и тоже смотрит на часы, что-то прикидывая в уме. Я вижу, как дергается его челюсть. — Соболева в девять должна приземлиться в Толмачево. Я ей почти сразу позвонил...
— Нахуя?! — рву и мечу я, ощущая яркое желание вдарить брату прямо в эту секунду. Голос срывается, в ушах звенит от бешенства, голова начинает болеть еще сильнее. — Ты охерел?
Мирыч тоже выглядит сильно уставшим — по факту он не спал, как и я, да еще и переживал, вопросы решал. Но сейчас на его лице появляется глуповато-виноватое выражение. Глаза отводит, плечи опускает, пальцами по рулю барабанит.
— Не знаю... мне, блин, показалось это правильным в тот момент. Сейчас даже спорить не буду, признаю, что тупанул.
— Бля-я-я-я, — закрываю глаза ладонями. — Ты больной вообще? Она же испугалась до смерти теперь...
— Я сказал ей, что с тобой вообще всё прекрасно. — Мирыч сглатывает. — Но ей уже было ни до Москвы, ни до корпората, естественно. Белый, ваш общий дружбан, ее забрал, и они поехали в аэропорт. Моя помощница быстро билет взяла Соболевой, и та вылетела в час ночи по Москве. Приземлится уже меньше чем через два часа...
— Ты сказочный долбоеб, блин, — выдаю я устало, чувствуя, как внутри всё сжимается от мысли, что Яра сейчас летит, скорее всего, переживает, точно глаз сомкнуть не может, накручивает себя. — После больнички вези меня домой, я в свою тачку пересяду и поеду за ней в Толмачево.
— Да щас, я ее встречу или вообще тупо таксос закажем.
— В жопу свое такси засунь, ясно тебе? — ворчу я.
— Тогда я с тобой поеду, — не унимается брат.
— Мирослав, вот щас самое время от меня отъебаться. — Поворачиваюсь к нему, смотрю в упор, и он, кажется, понимает, что я бесконечно серьезен. — Мне за полчаса уже твоя рожа осточертела. Свою девушку я встречу сам.
Мирослав дуется. Вижу, как он сжимает челюсти, как ходят желваки. В клинике, где, кстати, подтверждают, что никакого сотрясения у меня нет, промывают легкий порез на предплечье и заклеивают его пластырем, брат тоже ходит с таким видом, будто я его страшно обидел. По дороге к моему дому молчит. В итоге не заходя в квартиру и не переодеваясь (я так и остался в спортивных штанах и футболке, только до отъезда в отделение успел накинуть куртку и кроссовки), пересаживаюсь в свою тачку.
— Будешь на связи, — не спрашивает, а приказывает мне Мирыч.
— Угу.
Еду в аэропорт встречать стопудово до чертиков испуганную Ярославу. Приезжаю в Толмачево за двадцать пять минут до посадки самолета Яры. Пишу ей, что встречаю ее, чтобы она прочитала сообщение, как только самолет сядет. Не опускаюсь даже в кресло в зоне ожидания, потому что до смерти боюсь уснуть и просрать Яру. Бесконечно мониторю табло, проверяя статус рейса.
Когда через сорок минут вижу свою девушку, осознаю, как выглядит реальное облегчение на лице человека. Она выходит из зоны прилета, бледная, растерянная, и я наблюдаб, как ее глаза бегают по залу — ищут меня. Представляю, как Барби дико переживала, пока летела. Я бы, наверное, вообще сдох от чувства тревоги. Сердце выскакивает из груди, когда наши взгляды встречаются.
Она бросается ко мне в объятия, а я подхватываю ее. Уверен, что мы выглядим как те парочки из фильмов — до жопы счастливые. Зарываюсь лицом в ее волосы, легкие наполняются уже таким родным запахом, сжимаю девушку, пожалуй, слишком сильно. Чувствую, как дрожит ее хрупкое тело. В этот момент на задний план встают все проблемы, недоговоренности, размолвки, прошлые душевные травмы. Есть только мы вдвоем, и всё. И есть только моя благодарность кому-то сверху, если он существует, что Яра была далеко от произошедшего пиздеца, да и со мной тоже всё более чем в порядке.
Уже в машине на парковке аэропорта Ярослава сама целует меня исступленно, до сбитого дыхания. В этом нет страсти, похоти или дикого желания — просто потребность, необходимость убедиться, что всё окей, мы оба здесь и с нами всё хорошо. Ее губы подрагивают, руки гладят мое лицо, шею, плечи, будто проверяют, что я настоящий. Чувствую, как она выдыхает в поцелуй — горячо, отчаянно, и у самого сердце заходится.
По дороге домой отмечаю, что Яра дико устала, она ведь нифига не спала. Под глазами круги, голос слегка осипший. Но девушка задает вопросы, а я рассказываю в подробностях детали произошедшего, в том числе и что скрыл от нее ту злополучную встречу у кинотеатра. По щекам Яры бегут слезы, а я только сжимаю ее руку в своей, параллельно ведя машину.
— Неужели он реально хотел тебя... ну... — выдает в тихом ужасе Яра. — Почему именно сейчас? Я имею в виду не тогда, когда он вернулся из армии или вышел из тюрьмы.
— Да хер знает, детка. — Пожимаю плечами, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. — Умом придурков не понять. Мона, насколько я понимаю, он тоже собирался достать. В Питере. Мститель, блин, долбаный. Думаю, у Ориона увидел нас с тобой и нашел удобную возможность не себя винить в том, что его жизнь — дерьмо полное, а кого-то. Вот он и пошёл типа разбираться. Следствие в любом случае будет, суды. Теперь ему светит только небо в клеточку. Уже надолго в этот раз.
— Как ты себя чувствуешь сейчас, Саш?
— В порядке, но меня, честно говоря, больше волнует, как чувствуешь себя ты.
— Я...
— Яра, послушай, всё окей. — Смотрю на дорогу, но краем глаза вижу, как она вытирает щеки тыльной стороной ладони. — План он свой не исполнил, да и хер знает, был ли вообще там прям план. Я в норме, с соседом всё уже окей. Хуево, что так случилось, но наверняка это просто лучший исход, если посудить. Все живы, почти здоровы, мразь получит по заслугам.
— Если бы я... мы... — Она запинается, голос срывается. — Если бы я не обвиняла тебя во всех смертных грехах до отъезда, может быть, ты бы приехал в Москву со мной и ничего бы не было.
— Брось, да мало ли что у Ромыча было на уме. — Качаю головой. — Нет гарантии, что позже он всё равно бы не попытался, еще и тебя бы тронул вдруг.
— Ты не представляешь, как я испугалась. — Она сжимает мою руку так сильно, что пальцы немеют. — Я вела себя как идиотка, Саш. Ещё в самолете в Москву это поняла…
Глушу машину на паркинге, поворачиваюсь к ней и смотрю прямо в самые красивые голубые глаза, что я видел в жизни, чувствуя, как внутри поднимается что-то большое и горячее.
— Давай так, Ярослава. Было ли мне отчасти обидно в тот день, когда ты предложила паузу — да. Косякнул ли я и сам с твоей сестрой — безусловно. Я понимаю и принимаю твою реакцию, но хочу знать о тебе больше. О том, чего ты боишься, о твоей семье... Мне плевать на паузу, которую ты установила, уж прости. Я слишком тебя люблю. Не отступлюсь. Мы недопоняли друг друга, так бывает. Необязательно сразу сбегать и закрываться, понимаешь? Я уже никуда от тебя не денусь, и ты, поверь мне, от меня тоже.
Ярослава смотрит на меня. Ее глаза — заплаканные, красные, но в них что-то меняется. Сначала недоверие, потом удивление, потом — что-то мягкое, теплое. Она сглатывает, кусает губу — этот жест, который я знаю так хорошо. Затем медленно кивает. Один раз, но твердо. И напряжение, которое держало меня все эти часы, начинает таять.
— Ты слишком хороший, я не хочу никуда от тебя деваться... — шепчет она, и в этом звуке — столько всего, от чего сердце бьется чаще.
Пока мы идем от паркинга к лифту, добираемся до квартиры и разуваемся, моя девушка быстро рассказывает мне про то, как и с помощью кого ей удалось пообщаться с Мирой. Мы обязательно еще все эти вопросы обсудим. Но позже. Оба слишком вымотаны. На нашем этаже, кстати, уже идеальная чистота, никаких следов потасовки.
Дома Яра заставляет показать порез на руке и осторожно ощупывает мою шишку на макушке. Вздыхает, расстраивается, снова почти плачет.
Мы плюем на всё, только моем руки и заваливаемся прямо в не самой свежей одежде на расстеленный плед на кровати. Почти уже вырубаюсь, когда слышу тихий голос Яры.
— Саш...
— М?
— Я не считаю, что ты рушишь мою жизнь. Даже произносить сейчас такое противно. И тем более не виню тебя за прошлое. — Она говорит медленно, будто каждое слово дается с трудом. — Сморозила тогда дикую глупость. Мне ужасно стыдно. Прости... Я пожалела сразу...
— Яра...
— Ты, наоборот, самый важный человек в моей жизни. — Она прижимается ближе, и почти слышу, как ее сердце бьется часто, громко. — Я без тебя не смогу...
Чувствую, как в груди разливается что-то теплое, большое, почти болезненное. Притягиваю Яру вплотную к себе, целую в лоб, утыкаюсь носом ей в макушку. Вдыхаю запах ее волос, ощущая, как она расслабляется в моих руках.
— Я тебя люблю, Барби. — Голос садится, становится хриплым. — А теперь спи.
* * *
*Название главы — строчка из песни Скриптнотина, w140, кухня «чтобы тронуло».