Глава 51. Несла меня непутевого от мира

Саша

Вижу, как кривится мерзкая рожа Ромыча от моего обращения. Видимо, по прошествии этих лет по имени его так никто особо и не называет. Херово он вообще выглядит: не уверен, кстати, на все сто процентов, что он не под чем-то, глаза какие-то странные — бегают, зрачки то сужаются, то расширяются. Весь помятый, неприятный, грязный. Одет не по погоде, явно в кроссах, в которых ходят только летом, да и одежда оставляет желать лучшего — какая-то замызганная куртка нараспашку, под ней футболка с пятнами.

— Чем обязан? — спрашиваю я, отлично понимая, что эта встреча не сулит ничего хорошего. Стопудово, уродец ждал, пока кто-то сначала будет заходить на территорию ЖК, а потом и в подъезд, поэтому и прошмыгнул.

Черт, сколько прошло с той встречи у «Ориона»? Месяц примерно фактически? Долго же он выискивал, где я обитаю. Или просто выжидал. А цель у него явно не чайку с печеньками со мной испить.

— Да в глаза твои хотел глянуть, брат, заобщаться там... — держа руки в карманах, произносит это чмо. Голос у него скрипучий, противный.

— М-м-м, ну ты заходи тогда, че стоишь, перетрем, раз есть что... — не меняя тона, отвечаю ему. Стараюсь говорить ровно, спокойно, хотя внутри всё клокочет.

Ромыч смотрит на меня исподлобья и хмыкает противно. Губы кривит, глаза щурит — мразь последняя.

— Но-но, Аким, я не дурак. Там у тебя камеры всякие наверняка, прижучить меня хочешь. У тебя и подъезд — почти хоромы, чистенький, красивенький. — Он оглядывается по сторонам с какой-то злобной завистью. — С учетом того, где я проводил последний год, это прям красота. Так что давай-ка тут и поболтаем.

Придурок, блять, конченый. Тупой. В квартире как раз камер и нет. Зато в подъезде они везде понатыканы, в том числе и на этом этаже.

Выхожу на площадку, прикрываю дверь в квартиру и складываю руки на груди. Сердце колотится, но я стараюсь дышать ровно.

— Знаешь, где я проводил последнее время, Аким? — развязно спрашивает Ромыч. Делает шаг ко мне, и я чувствую запах застоявшегося перегара.

— Да, в курсах.

— М-м-м, — тянет он. — А знаешь, что моя жизнь пошла под откос из-за тебя?

Ну вот и началось.

— Я тебя что-ли подбивал на то, чтобы таксиста чуть ли не на тот свет отправить? Или чё? — Смотрю на него в упор. — Поконкретнее будь с претензиями, Жень.

— Это, не борзей, Аким, ротик прикрой. — Он тычет в меня пальцем. — Ты из-за какой-то глупости нашей с Моном скорой и незапланированной службе в армейке поспособствовал. И всю мою жизнь этим разрушил. Мать некому стало от отца защищать, он ее так и добил через полгода. А я даже на похороны не успел приехать. Всё под откос пошло. Всё, твою мать! — выкрикивает он, и слова рикошетом отлетают от стен.

Голос у него срывается на крик. Он трясется — то ли от злости, то ли от ломки.

— Пожалеть тебя, может? — Чувствую, как во мне клокочет ярость. — Скажи спасибо, что пораньше в тюрягу не загремел. Знаешь, что попытка изнасилования тоже карается законом, а? Да я б тебя урыл, если бы была возможность.

— Я ее не трогал! — начинает орать сученыш, а потом оглядывается по сторонам, видимо, опасается, что соседи выйдут на шум или ещё кто.

— Только держал, правильно? — сквозь зубы проговариваю я, смотря на парня сверху вниз. — Чтобы твой дружок сделал свои дела мразотные? Думаешь, утерпел бы сам, чтобы свой ебаный отросток в штанах удержать, а? Сука! Да тебе, идиот, шанс был дан, чтобы хотя бы в армейке мозги появились. А ты и это проебал. Знаешь, как твой дружок поживает? Мон... в северной столице живет, работает, учится. Гнилье свое подзабыл и припеваюче существует. Кто ж тебе так не давал, а?

— Заткнись! — уже орет во всю глотку Ромыч, наплевав на предыдущие опасения и наступая на меня. — Завали! Я и до него доберусь, ясно? Но сначала с тобой расквитаюсь, мне нехуй терять, Аким. Мне даже жить негде...

— Ты маякни, на каком месте я должен тебе посочувствовать, — выплевываю почти ему в лицо. Чувствую, как его дыхание — кислое, тяжелое — касается моей кожи.

— Тварина! Сам Соболеву пёхаешь ведь теперь, я ж вас видел... — Его голос становится похож на шипение. — Живешь счастливый, сытый и богатый. Где, кстати, твоя шлюха, а? Дома?

Ярость накрывает меня с головой. Горячая, красная, застилает глаза. Я чувствую, как кровь приливает к лицу, как кулаки сжимаются сами собой, как каждый мускул в теле напрягается до предела. Внутри всё кипит — жажду вцепиться ему в горло, хочу заставить его захлебнуться собственными словами. Но сдерживаюсь. Еле-еле. Пальцы на руках дрожат от напряжения, челюсти сводит так, что зубы скрипят.

Его взгляд устремляется к двери моей квартиры. За которой, слава всем Богам, сегодня Яры нет.

— Может, поприветствовать выйдет, а то у нас тут встреча школьных друзей как-никак.

— Придурок ты, Ромыч. Как был, так и остался. Звал бы я тебя в хату, если бы там была Соболева? Ну, милости прошу, зайди, проверь.

— Э, нет, Аким, чтобы ты меня там поджучил? Нихуя. — Он мотает головой, и я замечаю, как его руки в карманах напрягаются. — Сегодня ты расплатишься. За меня и за мою мать, ясно тебе? Так и понял, что это знак, когда тебя в Бердске со шлюхой твоей встретил. Ты ещё будешь просить прощения на коленях...

Хуясе, вот загнул. Фантазер.

Ромыча мотало, это было видно. Он с ростом агрессии становился менее устойчивым на ногах, пошатывался. Надо что-то делать. Телефон у меня в кармане, кажется, достать не успею даже. В целом по комплекции мы с уродом одинаковые, только я повыше буду. Как-то завалить бы его на пол, чтобы прижать...

— Чё молчишь, Аким? В штаны наделал?

— Да, уже обосрался, — усмехаюсь я, зачем— то стараясь его разозлить еще сильнее. — Слушай сюда, ты сейчас разворачиваешься, едешь в свой задрипанный Бердск и не высовываешься. За проявленное благоразумие я никому о тебе не сообщаю, и ты живешь свою гнилую бесперспективную жизнь дальше. И да, еще раз повторяю для тупых: только ты виноват в том, как у тебя всё сложилось. Больше никто. — Надо бы уже заткнуться, но у меня не выходит, поэтому добавляю яда. — Хули ты приперся? Отмщения захотел? Какого блять? От кого? Да я был бы счастлив, если бы вы на пару с прошлым дружком тогда сели. Только вот даже Мон оказался умнее тебя, Ромыч. Как всегда в принципе: все на коне, а ты в дерьме.

Меня понесло, и на предложении разойтись надо было остановиться. Но слова уже вылетели.

Лицо человека напротив искажается. Глаза наливаются кровью, губы дрожат. Дальше происходят сразу три вещи: Ромыч бросается ко мне, я краем глаза вижу отблеск ножа в его руке, и вместе с этим открывается лифт на этаже.

Успеваю, кажется, уклониться. Или нет... Чувствую резкую жгучую боль и въебываюсь башкой в стену со всей дури до искр в глазах и звона в ушах. Сквозь этот звон слышу, как лязгает лифт, как начинает истошно лаять собака.

Вижу охуевшие глаза моего соседа с этой самой собакой на поводке, а Ромыч в уже бросается к лифту.

* * *

*Название главы — строчка из песни Miyagi, KADI «Prayers».