Глава 24. Сломанная кукла

Меня хотели стереть с лица земли. Вернее, почти сделали это. Я чувствовала, что исчезаю, растворяюсь в воздухе, с каждым выдохом теряя себя. Свою личность. Свою душу. Пожалуйста, помогите… Эти слова заменили молитвы. Я мысленно шептала их, свернувшись в клубочек на краю кровати, словно бездомная кошка.

Я не знала, что с моим лицом, – бинты не давали возможности понять это, да и зеркал в моей темнице не было. Если смотреться, то только в окно, на котором появились решетки. Я знала лишь то, что мне сделали несколько операций. И постоянно чувствовала боль, которая ни в какое сравнение не шла с болью душевной. Но я даже плакать не могла – из-за операций. И научилась плакать без слез.

Два доктора, которых я видела, и две медсестры, которые были прикреплены ко мне, делали вид, что я обычный пациент, и все, что происходит, это нормально, хотя я пыталась рассказать им правду. Просила о помощи, умоляла позвонить в полицию или связаться с Костей, потому что была уверена – он мне поможет. Но как только я заводила эти разговоры, мне что-то вкалывали, и я засыпала. Иногда от отчаянного бессилия у меня случались истерики, и один раз я буквально билась о стены, крича, чтобы меня выпустили. После этого ко мне вновь приехал Стас – посреди ночи. Он замахнулся в ярости, чтобы ударить меня по лицу, но вспомнил, что лучше этого не делать. И ударил в живот – так, что я упала на пол, задыхаясь и ловя открытым ртом ставший горячим воздух.

– Слушай, ты, сучка, веди себя прилично, – прошипел этот урод. – Мы же договорились с тобой. Ты теперь другой человек. И пока ведешь себя послушно, я не трогаю твою мать. Или ты хочешь, чтобы мамочка пострадала? Отвечай, хочешь?

– Н-нет, – едва слышно прошептала я.

– Тогда веди себя тихо. Твоя задача – поскорее выйти из этого места с новым личиком. И делать все, что я тебе велю. Иначе и сама сдохнешь, и мамашу потянешь за собой. Уяснила?

– Да…

– И жри. Будешь отказываться от еды, как мне передали, перестану кормить мать. А ей очень нужны калории в ее положении.

Мое сердце пропустило удар.

– Она точно жива? – с трудом выговорила я. – Вдруг вы врете… Покажите мне ее! Докажите, что она жива! Дайте встретиться!

– А ты дерзкая, – усмехнулся Стас. – Но что поделать, люблю я дерзких… Смотри на мать, раз так хочешь.

Он достал телефон, потыкал куда-то и показал мне видео. На нем была больничная палата с занавешенными окнами, и на кровати лежала моя мама. Бледная, осунувшаяся, с открытыми глазами, которые смотрели в пустоту. Ее голова была перебинтована, одна нога в гипсе, на руке виднелись какие-то повязки.

– Леночка, моя волшебная, – раздался за кадром противный голос Стаса. – Как дела?

– Где моя дочь? – проговорила мама чужим, изломанным голосом, а взгляд сфокусировался на том, кто снимал видео. В ее глазах появился страх – как у дикой собаки, загнанной в угол живодерами с ружьем. Мне хотелось кричать от ужаса, но я молчала, и немой крик раздирал меня изнутри.

– У меня. Жива-здорова. И пока она делает то, что я хочу, будет здорова. Впрочем, ты тоже. От твоей доченьки зависит, будете ли вы жить или нет, – объявил Стас. – Помаши ей. Передам Ярочке это видео.

– Если ты что-то сделаешь ей, я тебя убью, – с неожиданной ненавистью пообещала мама, а он расхохотался и выключил камеру.

– Ну как? – спросил Стас. – Убедилась, что мать жива?

– Да, – едва слышно проговорила я, ненавидя его всем своим израненным сердцем. Я даже монстра не так ненавидела, как этого ублюдка, который решил сломать нашу жизнь.

– Тогда не зли меня. Жри, терпи и делай вид, что все хорошо.

Он ушел, оставив меня униженную и обессиленную. Пожалуйста, помогите, хоть кто-нибудь… Я мысленно шептала эти слова, все еще веря в чудо. Надеясь, что дверь вот-вот распахнется, и меня спасут Игнат и Костя. Я забыла, что чудес не бывает.

В клинике меня негласно объявили сумасшедшей – мол, моя психика травмирована, поэтому я могу нести всякий бред. Не знаю, действительно ли медперсонал верил в это, или же они всего лишь делали вид, что верят, чтобы у них не было неприятностей. В любом случае я оставалась бесправной пленницей, которой меняли внешность. Это должно было произойти постепенно, шаг за шагом, и, самое ужасное, я знала расписание операций, которые сделают меня другим человеком. Доктор рассказывал мне об этом с благодушной улыбкой, словно я была у него любимым пациентом, а я слушала его и тряслась от ужаса, понимая все сильнее, что никогда уже не буду прежней.

Заперли в клинике и насильно оперировали, меняя лицо на чужое. Это звучало, как синопсис жуткого триллера. Только я была не зрителем, а главной героиней. И не знала, что делать. Наверное, я бы нашла способ покончить с собой, если бы не мама, которую проклятый Стас держал в заложниках. Я слишком сильно боялась за нее. У меня забрали не только жизнь, но и смерть. Забрали выбор, забрали волю, забрали личность.

Дни продолжали тянуться, словно резина. Я перестала просить о помощи и утверждать, что я не Владислава, а Ярослава, и уколов, от которых я моментально засыпала, стало гораздо меньше. Тогда я начала более ясно мыслить и вроде бы постепенно приходить в себя. В голове начали звучать другие мысли, более здравые и уверенные, несмотря на операции, которые мне проводили. Не хочу сдаваться. Я должна выбраться из этого. Должна спасти нас обеих.

Приняв тот факт, что я стала рабыней Стаса, который буквально держит меня и маму в заложниках, я поняла – мне нужна связь с внешним миром. Только так я смогу получить помощь, ведь медработники не станут мне помогать. И тогда я придумала план – завладеть телефоном медсестры Дарьи, который случайно заметила в кармане ее халата. Судя по всему, телефоны были здесь запрещены – я не сомневалась, что об этом позаботился Стас, который мог бояться, что меня снимут на видео или фото. Но Дарья, однако, этот приказ нарушала. Только почему, я и сама не знала. Видела лишь, как она украдкой читает какое-то сообщение и молниеносно сует телефон себе в карман.

Я не знала, как украсть телефон. У меня не было ни навыков карманника, ни особых сил, чтобы незаметно залезть Дарье в карман и осторожно вытащить его. Она сразу заметит. Нужно было действовать неожиданно – напасть на нее и с телефоном сбежать в ванную комнату. Там не было защелки, но я могла попытаться удержать дверь за ручку, набирая номер Игната, который помнила. Или же нужно было и вовсе оглушить Дарью и позвонить, пока она будет лежать без сознания. Хотя на самом деле из всех, кого я видела в последние дни, только медсестра вызывала у меня хоть какую-то симпатию. Наверное, потому, что она отводила глаза в сторону, когда я начинала просить о помощи и умолять дать позвонить родным. Ей будто бы было стыдно – я хорошо это улавливала. Только те, кто испытывает стыд, способны отводить глаза в сторону – им небезразлично. И эта жизнерадостная полноватая женщина с убранными под косынку светлыми волосами была такой. Все еще способной испытывать вину, наверное, все лучше и лучше понимая, что я здесь не по своей воле.

Свой план я решила привести в действие на следующий же день после того, как придумала его. Тянуть было нельзя – предстояла какая-то очень серьезная операция, которая казалась мне едва ли не конечной точкой. Последним, что отделяло прежнюю меня от новой личности. И когда утром Дарья пришла в палату с завтраком, я набросилась на нее с табуретом – ничего тяжелее в палате не было. Я сбила медсестру с ног, и поднос с завтраком полетел на пол – запахло манной кашей. Начала спешно обыскивать медицинский халат, но… Телефона не было.

– Где он? – выдавила я, понимая, что все пропало.

– Кто? – испуганно спросила Дарья, поднимаясь на ноги. Она смотрела на меня со страхом, как, наверное, когда-то я смотрела на монстра. И пятилась назад, к двери. Еще немного – и она распахнет ее, чтобы позвать на помощь. Этого нельзя допустить.

– Телефон, – быстро сказала я. – Я же видела. Вы приносили его. Я заметила его в кармане вашего халата.

Глаза медсестры широко раскрылись. Она явно не ожидала этого.

– У меня не было никакого телефона, – пролепетала она.

Я почувствовала страх – теперь, когда я сама постоянно ощущала страх, буквально жила в коконе, сплетенным из страха, я научилась хорошо его определять. Дарья боялась. Очень боялась – и уже даже не меня, а той информации, которой я владела.

– Нет, был, – твердо заявила я и добавила, интуитивно понимая, что напугает медсестру еще больше: – Я расскажу о нем доктору.

Дарья сглотнула. Перестала отступать к двери.

– Вам показалось, – дрожащим голосом произнесла она. – Телефоны в ВИП-палатах запрещены.

ВИП-палаты… Новая информация. Вот, значит, как называется отсек, в котором я нахожусь. Забавно.

– Я расскажу доктору, – повторила я, цепляясь за ее реакцию, вызванную этой фразой. – Интересно, как вас накажут?

Наверное, это было жестоко. Но я не могла иначе. Я хотела спасти себя и свою мать. Вырваться на волю из этого логова чудовищ в белых халатах, которые уродовали мою внешность, делая из меня другого человека. Дарья обмякла. Устало вытерла вспотевший лоб. Посмотрела на меня глазами, полными боли и – неожиданно – сострадания.

– Не говорите, Владислава, – попросила она с какой-то потерянной простотой и смирением, за которым таилась боль. – Мой сын тогда умрет.

Меня прошибло разрядом. Что?.. Что она сказала?

– Его держат в заложниках? – прошептала я в ужасе.

Медсестра вдруг улыбнулась – но без радости. Так улыбаются обреченные. Она подняла табурет и отодвинула его в сторону.

– Нет. Не заплатят за работу. А мне очень нужны деньги, чтобы оплатить сыну операцию, – ответила она, собирая с пола манную кашу. – Он очень болен, и я делаю все, чтобы скопить необходимую сумму. Если узнают, что я нарушила правила, не дадут денег, а они нам очень нужны. Очень. Нас предупреждали – если возьмем с собой телефоны, то немедленное увольнение. Но я ослушалась, так как ждала сообщение от мужа о том, как прошла операция сына. Волновалась.

В ее глазах блеснули слезы, и она отвернулась, продолжая собирать кашу. Я в растерянности взглянула на плечи медсестры, не зная, что делать. Мне нужно быть жесткой, нужно рваться вперед, чтобы выжить. Чтобы спасти нас с мамой. Почти потерянная надежда, словно прекрасный февральский рассвет, забрезжила передо мной. Может быть… Может быть, получится? Может быть, есть шанс вырваться из этого кошмара? Если Дарья позвонит Игнату и скажет ему, что со мной и где я, нас спасут. Он не бросит меня. Не оставит в такой беде.

При одной мысли о нем сердце наполнилось бесконечной любовью, которая грела меня и не давала окончательно сойти с ума. Игнат… Мой мальчик. Что с ним? Он тоже считает, что я умерла? Или же чувствует, что все это ложь? Господи, пожалуйста, дай мне сил встретиться с ним снова. Не отбирай его у меня, умоляю. Я смогу, я смогу, я смогу… Я сглотнула, приняв решение. И сказала, стараясь, чтобы голос звучал твердо:

– Я не скажу о телефоне только в одном случае. Если вы позвоните по номеру, который я продиктую. И сообщите, что Ярослава и Лена живы.

Медсестра посмотрела на меня с каким-то ужасом, словно я проклинала и ее, и ее сына, который умирал от какой-то страшной болезни.

– Нет, – замотала она головой. – Нет, я не могу! Если они узнают, то…

– Кто – они? – спросила я.

Быть твердой и сильной было сложно, когда изнутри наживую выдирали душу.

– Главврач и этот человек, Станислав. Он же бандит, – тихо ответила Дарья. – Они с меня шкуру сдерут. Главврач сотрудничает с ними, бандитами то есть. Внешность незаконно меняют, чтобы от полиции скрыться или от своих подельников. Поэтому и правила тут строгие, на этаже. Сюда сложно попасть, только по рекомендации, и я из кожи вон лезла, чтобы взяли. Потому что платят много. Очень много.

– Позвоните по номеру, который я вам скажу, – повторила я, глядя медсестре прямо в глаза. – Обещаю, тогда вы будете жить в достатке до конца жизни. И у вас будет все, чтобы вылечить своего сына.

– Они убьют меня, – обреченно повторила она. – Лучше пусть не будет денег, чем не будет жизни.

В ее взгляде появилось твердое «нет», и силы покинули меня. Она действительно боится за свою жизнь.

– Пожалуйста, – попросила я тихо и взяла Дарью за руку. – Пожалуйста, помогите мне. Они держат меня и мою маму в заложниках. А мой… мой отец может нам помочь. – Я впервые назвала Костю отцом. – Клянусь вам, он поможет. Он всем нам поможет. Вы наверняка слышали о нем – он известный человек, его зовут Елец…

– Нет, – испуганно зажала она мне рот рукой, от которой пахло манной кашей. – Никаких имен, пожалуйста. Я прошу вас, Владислава. Прошу, не впутывайте меня во все это. Я простая медсестра, которая делает свою работу.

В ее голосе зазвенела жалость – я видела, что Дарья на грани. Ей жалко меня, ведь она на самом деле все понимает, но и сына бросить не может. Ведь только ради него устроилась в это ужасное место.

– Помогите спасти маму, – прошептала я, заглянув ей в глаза. – Умоляю вас. Просто один звонок. Всего лишь один звонок. Никто ничего не узнает. А вы спасете две жизни. И станете обеспеченной на всю жизнь.

Почему-то я была уверена, что Костя отблагодарит ее за наше спасение, хотя понятия не имела, откуда эта уверенность взялась. Может быть, я лгала сама себе, но мне нужно было спастись. Мне и маме.

– Вы просто позвоните и скажете, что мы живы. Ведь наши родные думают, что мы умерли, и не ищут нас, – жарко продолжала я, все крепче сжимая ладонь медсестры. – Будьте милосердны, умоляю вас. Помогите.

Она коротко выдохнула, будто приняла решение. И посмотрела на меня. Уже по одному выражению ее светлых глаз я вдруг поняла, что Дарья сейчас скажет.

– Хорошо, – тихо-тихо выдохнула она. И тут же замолчала, сама напугавшись этого слова, которое тут же растворилось в воздухе.

Меня охватила такая дикая радость, что захотелось вскочить и пуститься в пляс. Надежда ликовала. Она воспряла, протянула руки к солнцу, расправила крылья, чувствуя, что еще немного – и получится взлететь, оставив позади темницу.

Я продиктовала Дарье номер Игната, и она несколько раз повторила его шепотом, заучивая. Потом, собрав до конца кашу и протерев пол от чая, выскользнула из палаты, оставив меня в одиночестве. Я сидела на кровати, наблюдая, как по стене ползет луч солнца. Ждала. Молилась. Мысленно разговаривала то с мамой, то с Игнатом. Потом провалилась в тревожный сон. Почему-то снились бабушка Галя и Оксана, которые сидели за столом, накрытым клетчатой скатертью, и пили чай. Я хотела сесть рядом с ними, но они недовольно замахали руками – велели уходить и не мешать им. «Погуляй лучше, воздухом подыши», – сказала Оксана, держа в руке любимый бокал. «Нечего тебе тут уши греть», – ворчливо подхватила бабушка Галя, а я удивилась – раньше, когда я была мелкой, бабушка Галя Оксану терпеть не могла. А теперь сидят и болтают, как лучшие подружки.

Меня разбудила боль – кто-то сдернул меня с кровати, и я с размаху упала на пол, ударившись локтем. Распахнула глаза и вскрикнула – меня ударили по животу, от чего перед глазами появились красные искры. Затем схватили за ворот пижамы и рывком подняли вверх.

Надо мной навис Стас – он был в ярости, его глаза налились кровью, ноздри трепетали, а рот искривился, словно от отвращения. Он походил на помесь быка и свиньи, в которую вселился. темный дух

– Что, тварь, решила весточку передать Елецким? – ласково осведомился Стас.

Я перестала дышать. Нет. Только не это. Моя надежда. Мой последний шанс… Все пропало. Голова закружилась – но не от боли в теле, а от ужаса, который охватил меня. Меня будто затягивало в черную дыру, лишая остатков воли.

– Эту дуру-медсестричку засекли, когда она пыталась позвонить Елецкому, – все так же ласково проговорил этот урод. – Такая же тупая овца, как и ты. Вы, бабы, вообще, тупорылые. Одно только можете – под мужиками лежать. И на что ты надеялась, когда ее подговорила? На что, Ярочка? Девочка моя хорошая? Что Елецкий прибежит тебя спасать? Да ты для него сдохла, как и мать. Может, он и сам скоро сдохнет. – Видя, каким сделалось мое лицо, Стас с удовольствием продолжил: – У отчима проблемы с сердцем, довели вы его с матерью. Многие уже знают, многие надеются, что не выкарабкается. Говорят, что все достанется его сыночку. Но этот выродок малолетний империю папаши не потянет. Он кто? Мажор, которому все на золотом блюдечке с голубой каемочкой приносили. Такие не знают, что такое настоящий бизнес. А все твоя мать виновата. Не стоило ей со мной играть. Отдала бы сразу всю информацию, я бы отпустил ее с миром. Но нет, играть начала . Еще и на разборки поехала. А потом Владу, стерву эту, увезла с собой. Знаешь, милая, это карма. Папашка твой и ее, и тебя около моего дома подкараулил. Погнался за ней, видать, вот авария и получилась. А я вас обеих спас. Иначе бы тоже сгорели. Так что вы мне теперь по гроб должны, обе. Только ты, милая, неблагодарная тварь. Решила, что обыграешь меня? Меня? Меня? – Взревев, Стас снова меня ударил – несколько раз. А потом отбросил в сторону, как тряпичную игрушку.

Я сжалась в комок, закрывая голову – это все, на что я была способна в эти мгновения. А Стас вдруг сел на мою кровать и сказал с усмешечкой, от которой заледенела кровь в жилах:

– Раз ты не понимаешь по-хорошему, Ярочка, будем по-плохому. Делаешь фигню ты, а страдать будет мать.

– Что? – прошептала я с трудом. – Нет, нет, нет… Пожалуйста…

Не отвечая мне, Стас позвонил кому-то и сказал, глядя на меня.

– Мать ведь всегда в ответе за своего ребенка, да? Сломай нашей Леночке что-нибудь. Яра очень плохо себя ведет. Ну, очень плохо. Только связь громкую сделай, чтобы она слышала.

Раньше я не знала, что такое настоящий холод, теперь же превратилась в кусок льда. Холодную глыбу с замерзшим сердцем. Я не могла шевелиться, говорить и даже дышать. Просто сидела на полу и смотрела на Стаса, пытаясь принять услышанное. Но не могла.

А потом я услышала, как кричит мама. Страшно, протяжно, с невыносимым ужасом, от которого зазвенело в ушах, а в глазах потемнело. Я замотала головой, пытаясь сказать: «Нет, пожалуйста, нет, не надо, я прошу вас». Но вместо этого из горла вырвался только хрип.

Меня начало бить крупной дрожью. Я упала на колени перед хмурым Стасом. Впервые в жизни встала перед кем-то на колени. Но мне было плевать, унизительно это или нет. Я просто хотела спасти маму, мою бедную маму. Только бы ей было не больно, только бы она не страдала. Пусть это буду я, прошу, но не она. Наверное, это была истерика. Или припадок. Не знаю. Я перестала чувствовать себя, понимать, кто я есть и чего хочу.

Я подползла к Стасу, схватила его за ногу и жалобно замычала, пытаясь просить пощады. Звуки не складывались в слова, движения были рваными. Я умоляла его, как могла, чтобы они больше не делали маме больше, а он молча наблюдал за этим. Без удовольствия, но с равнодушием.

– Что вы с ней сделали? – раздался возмущенный голос моего врача. – Что вы делаете с пациенткой?!

– Учу, – огрызнулся Стас.

– Чему?!

– Послушанию.

– Я вас очень прошу, уйдите. Вы же видите, в каком она состоянии! – В голосе доктора слышалось беспокойство. – Ей нужен покой! Завтра операция!

– Вколите ей что-нибудь, – махнул рукой Стас. – У вас тут всякого дерьма полно. Успокоится.

Он склонился ко мне и негромко сказал:

– Пока это был только палец. Но в следующий раз она пострадает куда сильнее, поверь. Поэтому слушайся меня, девочка. И тогда обе выживете.

Стас встал, а я упала на пол, чувствуя, как теряю сознание. Я больше не могу… Не выдержу. Я сдаюсь. Сказки врут – зло побеждает добро и торжествует. Я думала, что монстр – только мой кровный отец, но я ошибалась. Монстры всюду – они прячутся за шкурами людей, но как только наступает ночь, меняют обличье и рыщут в поисках жертв, чьи души заберут с собой.

Они сломали меня. Превратили в безвольную куклу с другим именем, другим лицом и другой жизнью. Ярослава Черникова умерла. Вместо нее возродилась Владислава Вальзер. Я больше не просила мысленно о помощи. Я просила избавления.