Глава 25. Над вечным рассветом

Операция отца прошла хорошо. По крайней мере так сказал его лечащий врач – один из лучших, как уверяли Игната. Прогнозы он тоже давал благоприятные, хотя и делал это весьма осторожно. Прощание с Леной и Ярославой проходило без отца – его не выпускали из больницы, хотя Игнат знал, что он хотел проводить в последний путь любимую жену.

Все дела, связанные с похоронами, легли на плечи Игната, и, возможно, он бы не справился, если бы не отец Сержа, который во всем ему помогал. Друг тоже был рядом. Он переехал в квартиру Игната и жил вместе с ним – в особняке было слишком тяжело оставаться, ведь все напоминало о Ярославе. Особенно библиотека, в которой они читали и порой целовались, прячась от всех.

Все эти дни стали для Игната смазанными, спутанными, будто их заволокло ядовитой дымкой, из-за которой мутнело сознание. Он словно превратился в робота, делая все автоматически и ничего не осознавая. Вставал, ехал куда-то, встречался с кем-то. Антон постоянно докладывал ему о том, как идут дела по расследованию аварии. Экспертами было доказано, что аварию действительно спровоцировал бывший муж Лены. Вероятно, он погнался за автомобилем, в котором находились она и Ярослава. Только никто точно не мог сказать, случайно ли произошло столкновение – например, из-за того, что ублюдок не справился с управлением. Или же он действовал намеренно. Склонялись ко второй версии, но с оговоркой, что он хотел остановить машину с бывшей женой и дочкой, но не рассчитал силу. Как и Лена с Ярославой, ублюдок погиб от удушья, когда загорелись машины. То, что его девочка не мучилась от боли, было единственным, что успокаивало Игната. Он мысленно твердил себе, что она просто потеряла сознание и больше не очнулась. Не успела почувствовать весь ужас.

Иногда Игнат приходил в себя – резко и неожиданно, словно перед ним щелкнули пальцами. Туманная дымка горя на время рассеивалась, и он отчетливо, с пугающей ясностью осознавал горькую реальность. Первые минуты он ничего не чувствовал – словно отходил от наркоза. А потом накатывала такая отчаянная боль, что хотелось закрыть глаза и исчезнуть, чтобы где-то там, за гранью бытия, встретиться с Ярославой. И с Катюшей. Она заждалась.

В первый раз такое четкое осознание утраты случилось, когда Игнат забирал свидетельства о смерти Лены и Ярославы. Он просто вдруг понял, что находится в каком-то неуютном сером государственном учреждении, а в руке у него какие-то бумажки, в которых сухим языком указаны имена и даты.

Во второй – когда по привычке позвал Ярославу, думая, что сейчас она подойдет к нему и обнимет, как прежде. А потом осекся, вспоминая, что ее больше нет и что он больше не находится в особняке, а в соседней комнате не его девочка, а Серж. И именно его нужно было позвать по имени, а не ее. Друг все понял, но ничего не сказал – лишь сжал Игнату плечо.

В третий – на похоронах, после того как официально закончилось расследование дела гибели Ярославы и Елены Черниковых. Мать Яры так и не взяла фамилию отца. Игнат стоял у могил, от которых тянуло холодом, и наблюдал за тем, как в них опускают гробы. Ярославу и ее мать хоронили в закрытых гробах, и у Игната даже не было возможности взглянуть на любимую девушку в последний раз. Он не знал, хорошо это или плохо, а Серж сказал, что Яра запомнится им живой, а не мертвой. Но, возможно, друг просто его успокаивал.

Нужно было кинуть горсть замерзшей земли на крышку гроба, и Игнат с огромным трудом заставил себя сделать это. А потом, обессиленный, опустился на колени, признавая полное поражение жизни перед смертью. Он не плакал – слез больше не было. Но горе, что пламенем охватило душу, было таким сильным, что потушить его, казалось, было невозможно. Мысль о том, что его Яся навсегда останется здесь, в этой промерзлой земле, терзала Игната – так же, как и понимание собственного бессилия. Все, что он мог, – лишь попрощаться с той, которая однажды согрела его своей любовью. «Я никогда тебя не забуду, Яся. Клянусь. Мы еще встретимся. Я приду к тебе. Просто жди меня там». Игнат знал, что так и будет. Их встреча за гранью – вопрос времени.

Серж и его отец помогли Игнату встать. Друг не отпускал его – поддерживал, будто боясь, что тот может упасть. Спрашивал, все ли хорошо, нужна ли вода или что-то еще, хотя сам выглядел страшно разбитым. Это было больно. Пробитое сердце, разорванная душа, горящие от стылых слез веки. Боль, боль, боль… Бесконечная, словно вселенная. Игнату казалось, что он весь состоит из этой боли.

Народу на похороны пришло немного – у Лены и Ярославы почти никого не было. Стояла тишина, и слышно было лишь, как на гробы с лопат падает земля. Потом Игнат разобрал тихие всхлипывания – в отдалении рядом с какой-то девушкой стояла Стеша и плакала, закрывая лицо руками. Она единственная из всех плакала, не в силах скрывать боль. Серж подошел к Стеше, молча обнял, а когда отстранился, на его глазах тоже появились слезы.

Когда они покидали кладбище, пошел снег – пушистый и легкий. Он ложился на плечи, стелился по кладбищенским дорожкам и тропинкам, падал на оградки и памятники. Неожиданно выглянуло солнце, и снег начал сверкать прямо в воздухе – казалось, будто с неба падали волшебные искры. Игнат и сам вдруг почувствовал себя этим снегом – опадал вместе с ним на землю. На голые деревья, на умирающие цветы, лежавшие на могилах, на каменные надгробья. Его слезы превратились в снег. А душа обратилась в прах. Наверное, тогда, в день похорон, Игнат окончательно повзрослел. По-настоящему.

После поминок он попросил одного их охранников отвезти его в особняк, и сам не понял, как ноги привели его в спальню Ярославы. Игнат был здесь впервые со дня ее гибели, и все вокруг было нетронутым. На стуле висела футболка, на прикроватной тумбочке стояла кружка с недопитым чаем, на туалетном столике лежала косметика, а рабочий стол был завален тетрадями, конспектами и учебниками, с помощью которых Ярослава готовилась к сессии. Там же стоял открытый ноутбук – видимо, она забыла его захлопнуть, когда уходила.

Игнат подошел к синему креслу, в котором девушка любила читать, и взял с него раскрытую книгу – один из детективов Майка Омера. Яра его так и не дочитала. Казалось, хозяйка спальни вышла ненадолго и вот-вот вернется. Разве что пыль выдавала ее отсутствие. Вечное отсутствие.

Игнат сел в это синее кресло, откинулся на спинку, положил книгу на колено, устало прикрыл глаза. Он все еще чувствовал ее аромат, особенный деликатный и нежный аромат, от которого сходил с ума. Хрустальная чистота с землянично-медовым аккордом. Перед глазами снова стояла Яся. Живая. Красивая. Любимая. Она смотрела на него и улыбалась.

Игнат сам не заметил, как уснул, а когда распахнул глаза, небо кровоточило алым рассветом. Глядя на багрово-розовые облака, будто подсвеченные изнутри, он снова смог заплакать. Хрипло, сдавленно, как-то по-звериному – словно горло было разрезано. И вместо крови из этого горла лился тоскливый плач. Его девочка была где-то там – над вечным рассветом. «Спасибо, что была со мной. Хотя и так мало».

***

После похорон лучшей подруги – единственной подруги – Стеше было плохо. Так плохо, что хотелось выть, но она молча сидела в своей комнате. Свет был выключен, за окном в рассветной дымке дрожали холодные звезды. Стеша с ногами сидела на расправленном диване, который служил ей постелью, и покачивалась из стороны в сторону. Рядом валялись обертки от шоколадок – вернувшись домой, Стеша зачем-то достала шоколад и съела, сама не понимая, как это произошло. Она пихала в рот куски шоколада, буквально давясь им, и плакала. Слезы попадали на шоколад и становились сладкими, хотя в душе было горько.

Раньше еда помогала справиться с эмоциями, почувствовать себя в безопасности хотя бы на время, сейчас же ничто не могло одолеть боль утраты. Стеша не знала, как справиться с горем, – никогда раньше она не сталкивалась со смертью близкого человека. Ей хотелось, чтобы кто-то родной обнял ее, погладил по волосам, сказал, что все будет хорошо… Но у Стеши был только шоколад, таявший на пальцах. Когда девушка вернулась, ее мама, конечно, в очередной раз запричитала, как ей жаль бедную Ярочку, но почти тут же стала выпытывать, какие были похороны – шикарные или нет? Где справляли поминки? Какая там была еда – дорогая или не очень? Ей было интересно, как проходят похороны в богатых семьях, и она, похоже, не понимала, что испытывает ее дочь. Отец же вообще ничего не сказал – на эмоции он был скуп. Просто выпил за упокой Яры и ее матери.

Стеша всю ночь просидела одна. Пересматривала общие фотографии с Ярославой, читала переписки, слушала голосовые. Ей до сих пор не верилось, что подруги больше нет. Это не она лежала в гробу. Это не она осталась там, на кладбище за городом. Нет, нет, нет… Почему-то ей вспомнилось, что Ярослава так и не завершила книгу про девушку со звездой вместо сердца. И стало еще тоскливее – теперь Стеша никогда не сможет прочитать эту историю до конца. Недописанная книга. Недожитая жизнь. Бедная-бедная Яра.

– Спи спокойно, моя хорошая, – тихо проговорила Стеша, глядя на единственную распечатанную фотографию в своей комнате. На ней были изображены они вместе с Ярославой прошлым летом, обе веселые и краснощекие – слишком долго пробыли на солнце.

Вытерев слезы, Стеша поставила фотографию на полку с самыми любимыми книгами, рядом с виниловыми фигурками Малефисенты и Круэллы. Почему-то такие героини нравились ей больше нежных и добрых. Может быть, потому что Стеше самой хотелось быть похожей на них?..

Затем девушка достала ноутбук, положила его на колени и открыла документ. Свою многострадальную историю, которую никак не могла дописать, постоянно находя отговорки. То нет вдохновения, то желания, то времени. Вместо того чтобы писать дальше, Стеша редактировала – долго и тщательно, правя едва ли не каждое слово, чтобы потом, месяц или два спустя снова начать редактировать. Яра всегда говорила: «Сначала допиши, потом правь, иначе никогда не напишешь», – но Стеша ее не слушалась. Она как будто боялась писать дальше, понимая, что после того, как завершит историю, придется что-то делать. Показывать кому-то, выставлять где-то, может быть, посылать в издательство… А вдруг никто не захочет читать? А вдруг откажут? А вдруг она поймет, что труд нескольких лет обернулся прахом? Стеша вдруг поняла – ей было страшно. Ей все это время было страшно писать.

Хотя, может быть, она просто боялась жить? А вот Яра любила жизнь. Она умела ценить ее. Умела наслаждаться мелочами. Не строила особых планов, но Стеша знала, что подруга хотела бы заниматься творчеством, выйти замуж за Игната и, может быть, даже родить от него ребенка. Они обсуждали это вскользь, и Ярослава засмущалась, когда Стеша в шутку сказала: «Я хочу быть первой, кого ты пригласишь на вашу свадьбу!»

Сейчас, пережив весь этот ужас последних дней, Стеша вдруг с неожиданной ясностью решила: она должна закончить свою книгу. Хотя бы одну. И посвятить ее Ярославе. Она склонилась к ноутбуку – синеватый свет озарил лицо в полутьме комнаты. Не глядя на клавиатуру, Стеша начала печатать. Пальцы привычно скользили по клавишам, на которые падали срывающиеся со щек слезы. «Посвящается Ярославе, которая всегда останется в моей памяти лучшей из всех подруг».

***

Ранним утром Серж находился в кабинете психотерапевта – сидел в знакомом кресле кофейного цвета, а напротив расположилась Татьяна Ивановна, которая внимательно слушала его, ни разу не перебив. Серж рассказывал ей о случившемся обычным голосом, который со стороны звучал спокойно и даже как-то равнодушно. Он будто пересказывал события фильма и переживания его главного героя, а не рассказывал о случившейся трагедии, которая унесла жизнь двух человек. Унесла жизнь девушки, которую Серж полюбил. А потом он замолчал – будто некая сила оборвала его, заставив закрыть рот. И замер.

– Мне очень жаль, – прошептала Татьяна Ивановна, держа его за руку. – Мне безумно жаль, что так получилось. Примите мои соболезнования, Сережа.

В ее глазах за стеклами очков заблестели слезы, но она быстро взяла себя в руки. Начала говорить о том, как справиться со страданием, как принять утрату, как найти силы жить заново. Ее слова были бережными и тактичными – Серж чувствовал ее поддержку, и от этого лед, сковавший его душу, начинал трогаться. В конце концов он опустил голову, чувствуя, как в глазах появляются слезы, а в горле – ком. Поняв его состояние, психотерапевт пододвинула к нему салфетки, словно намекая, что в слезах нет ничего такого. И что он может плакать. Ведь это нормально. Он действительно заплакал – разрешил себе это. И вспоминал Славу. Забавно, Игнат называл ее Ясей, а он – Славой.

– Что вы будете делать теперь, Сережа? – спросила Татьяна Ивановна в конце встречи.

– Я хотел уехать в Лондон, оставив Игната и Ярославу. Но… Теперь я не могу его бросить. Ему слишком тяжело, – признался Серж.

– Ему – это вашему другу? – уточнила она.

– Да. Когда Игнат сказал мне о том, что Яры больше нет, я… Знаете, какой была моя реакция? Я вдруг испугался, что он может что-то с собой сделать, – признался Серж. – Я ехал к нему и боялся, что Игнат себе навредит. А потом я понял одну вещь. Я не жалею, что Ярослава была не со мной. Она была с тем, кого любила сама. И была счастлива.

– Сережа, а знаете, когда вы станете счастливым? – вдруг спросила Татьяна Ивановна.

– Когда? – вымученно улыбнулся он.

– Когда разрешите себе любить. И быть любимым – по-настоящему.

После встречи с психотерапевтом Серж зачем-то поехал на кладбище, хотя холод стоял собачий и ветер дул промозглый. Он по памяти нашел могилы Ярославы и ее матери, цветы и венки на которых уже завалило снегом. И увидел смутно знакомого грузного мужчину, который стоял напротив и смотрел на могилы немигающим, будто оценивающим взглядом. В его руке был телефон – он будто фотографировал. Заметив Сержа, мужчина убрал телефон и поспешил прочь. Вскоре он скрылся за заснеженными памятниками.

Серж положил на могилу Ярославы ромашки и книгу, которую она хотела прочитать, но не успела купить. Они разговаривали как-то об этой книге, и он запомнил это. И зачем-то заехал в книжный, чтобы привезти Славе томик. Хотя, наверное, зря. Теперь у нее есть доступ в вечную небесную библиотеку. Она сможет прочитать любые книги – там, за гранью. Сунув озябшие руки в карманы пальто, Серж стоял напротив фотографии Ярославы и мысленно с ней разговаривал. Он все-таки признался ей в любви. Зачем, и сам не знал. Но стало легче.