29

Роман

Я замер перед дверью, ведущей в отцовский кабинет. Проглотил это гадкое чувство, которое упрямо твердило, что морального права входить туда, у меня не было. И, собравшись с силами открыл. Знал, что отца там не будет, но надеялся застать там кого-то другого.

В этой комнате всё, кроме минималистических жалюзи, было подобрано ею: прочный дубовый стол с блестящим органайзером и экстравагантным пресс-папье, металлические стеллажи у стены, мягкие кожаные кресла и даже оргтехника. Помню, она сама лично выбирала принтер и следила за тем, чтобы в нем всегда была бумага. Ей хотелось, чтобы быт папы был организован таким образом, чтобы его ничего не отвлекало, и чтобы он мог, быстро покончив с делами, вернуться к семье.

Как же все в одночасье перевернулось.

Мама стояла у окна, направив взор куда-то вдаль. Ее руки были сложены на груди, но таким образом, будто она сама себя обнимала, пытаясь защититься от чего-то. Жалобная поза, какая-то безнадежная, даже напуганная. Мама вообще мало вписывалась в сотворенный ею же безупречный интерьер, где все находилось в идеальном порядке. Уютная, маленькая, светлая, она смотрелась в этой комнате чужой и блеклой.

— Мам?

Я замешкался, не зная, можно ли к ней подойти, чтобы обнять, или лучше сесть в кресло, ведь она меня непременно оттолкнет.

— Да, сынок? — Она взглянула на меня, медленно переведя взгляд с пейзажа за окном на мое лицо.

Словно во сне. Да. Каждое ее движение казалось заторможенным, каким-то натужным. Будто ей стоило огромных усилий стоять сейчас здесь, удерживаться на ногах и отвечать мне.

Я опустился в кресло и попытался подыскать слова. А они все никак не находились. Опустил глаза в пол и понял, что вот сейчас накатит. Совсем как в детстве: дыхание перехватило, голову сдавило тисками сожаления, в носу сильно защипало, и веки наполнились горячими слезами, которые никак не сдержишь. Теперь мне стало стыдно вдвойне.

— Ром, ты чего?

Все было неправильно. Мне так жаль. Так жаль.

Я вскочил с кресла и заключил ее в свои объятия. Сжал изо всех сил, и проклятые слезы потоком хлынули из глаз. Совсем, как у девчонки, вот ведь засада. Но мне казалось, что я сейчас задохнусь. Не было даже сил просто вдохнуть воздуха, легкие будто сдавило бетонной плитой.

А мама замерла, не зная, как реагировать. Черт побери, я не обнимал ее уже несколько лет. Сам отталкивал. Хамил, дерзил, постоянно расстраивал. А теперь вот — держал в своих руках и понимал, какая же она хрупкая и беззащитная. Надави сильнее — сломается. Что я и делал все это время, только не руками, а своими жестокими словами.

— Сын… — Позвала она хрипло.

Наверное, смотрела на меня непонимающе. Но я прятал глаза, уткнувшись в ее макушку. Не хотел, чтобы видела мои слезы. А мама уже слышала и всхлип, с которым я резко втянул в себя воздух, и успела испугаться. Хотела, было, отстраниться, чтобы взглянуть мне в лицо, но я не дал.

— Прости. Прости меня. Прости! — И вместе с этими словами из меня полилась боль, которой я так долго не давал выхода.

— Ром. Ромка. — Это было похоже на смех. — Всё уже, всё. Тише.

Но она не смеялась. С такими горькими интонациями не смеются.

— Тебе, правда, было бы лучше, если бы я ничего не рассказал? — Отпустил ее, перехватил за плечи и посмотрел в напряженное лицо.

Во рту вдруг стало сухо, с трудом получилось сглотнуть.

— Не знаю. — Едва слышно отозвалась мать. Заморгала часто и тревожно. Улыбка соскользнула с ее сжатых губ и окончательно исчезла. Дрожащие руки коснулись моего лица, пальцы бережно стерли слезы с щек. — Я не знаю, сын.

— Но ведь он ушел. — С силой втянул в себя воздух.

Мне было так жалко ее. Так жаль.

— Я сама попросила его уйти. — Зеленые глаза налились теплом. — Не могла. Не могла видеть его и представлять…

Эта картина и перед моими глазами стояла всякий раз, когда я на него смотрел. Бумаги на полу, Нина на его столе. Его руки на ее теле, на бедрах чуть ниже небрежно задранной до талии юбки. Его губы на ее губах. Жадные, голодные, ненасытные. Мерзость.

— И ты не позволишь ему вернуться?

— Не знаю.

— Но он же сказал, что у них ничего не было. — Теперь я сам его защищал. Хотел, чтобы ей было легче. — Он тебе говорил? — Принялся лихорадочно шептать: — Нина сама к нему полезла. Хотела соблазнить, предлагала себя. Она мне то же самое сказала. Подтвердила. Все так и было.

— Ты сам-то ему веришь? — Ее ладони все еще были на моих щеках.

С ума сойти, мама была ниже меня на две головы, а я все еще помнил, как она качала меня на руках и пела песни.

— Я… — Глубоко вдохнул и шумно выдохнул. — Не знаю. Но хочу верить.

— И я хочу. — Мама облизнула сухие потрескавшиеся губы. Пожала плечами. — Но ведь ты мой сын. Бывает, что человек оступается. Затмение на него находит или что-то еще, что можно было бы оправдать. Но ведь нельзя забывать, что мы — родители. Как я могу предать того, кого носила под сердцем, родила, воспитывала, отдавала всю себя, все свое время, всю любовь и ласку? Тебе ведь нравилась эта девушка? Да? Она приходила к нам в дом, Андрей видел, как ты к ней относишься. Так как он мог?

Сквозь ее покрасневшие веки прорвалась влага. Мама тоже была на грани. Все, о чем она думала все эти дни, стараясь успокоиться, оно просилось сейчас наружу, причиняя ей еще большие боль и страдания.

— Он сказал, что ничего не было. — Повторил я.

Будто эта фраза была заклинанием, которое могло склеить разбитую семью.

— Возможно. Но я не готова…

— Ты его любишь? — Спросил я, шмыгнув носом.

Она посмотрела на меня с умилением.

— Ну, и что?

— Если любишь, дай ему шанс. — Голова шла кругом. Я понимал, что наделал кучу ошибок, но все мои проблемы были ничтожны по сравнению с тем, что мама с папой могли разойтись навсегда. — Я раньше не замечал, не понимал, а теперь знаю — он тебя любит.

Я и сам был капризным, избалованным ребенком все это время. И мне самому тоже нужно было многое исправить в своей жизни. Нужно было постараться загладить вину перед всеми, кому я причинил боль.

— Ладно, всё, давай не будем об этом. — Мама прижалась лицом к моей груди. — Время само расставит все по местам. Ты лучше с Леночкой помирись. Не могу я смотреть, что вы как кошка с собакой. Родные ведь брат и сестра. И ближе друг друга у вас никого нет. Меня не будет, отца не будет, а вы будете друг у друга. Молодые еще, глупые, поэтому не понимаете этого. Вы одна кровь. Любить вам нужно друг друга, поддерживать, держаться крепче.

— Лихо ты, мам, тему перевела. — Погладил ее по спине.

И мы замерли в тоскливой тишине.

Настя

— Я буду жаловаться в Министерство! — Застегивая куртку, возмутилась Маринка. — Странная госпрограмма какая-то.

— А тебе что-нибудь объяснили? — Взволнованно спросила я.

— Не положено, и всё. — Девушка натянула берет прямо на култышку. Смотрелось это, мягко говоря, оригинально. Как гнездо под колпаком. — Насть, они тебе что именно сказали? Для лучших студентов программа?

— Да.

— И чем я не лучшая?

— Так может это поддержка только для приезжих? — Предположила Оля, наматывая вокруг шеи цветастый шарф. — У тебя же прописка. Вам городским и областные льготы и федеральные, а нам — шиш с маслом всегда.

Савина взвалила сумку на плечи.

— Нужно все об этом разузнать. Почитать правовые акты, порыться в сети. Но если мне чего положено, а я не получаю, то буду жаловаться! Они меня еще плохо знают!

— Погоди ты с Министерством. — Еремеева напялила шапку. — Я завтра схожу и все узнаю. У меня тоже только регистрация в общаге. Спрошу, может, дадут чего.

— Ой, девочки, — я посмотрелась в зеркало. Плащик смотрелся неплохо, но на улице уже холодало, а переодеваться в старый пуховик ужасно не хотелось. Он вышел из моды еще при царе Горохе, и лежал теперь свернутый на дне чемодана, куда я его сунула в прошлом году, пребывая в полной уверенности, что обязательно куплю новый к следующему сезону. — Простите, что я вас с толку сбила. Нужно мне было сначала все толком выспросить, а не гонять вас зря.

— А если меня обманули? Нарушили мои права? — Не унималась Марина. — Нет уж. Пожалуюсь в черную метку. Сейчас все так делают.

Оля глянула на меня, изображая деланный испуг. Савина всегда была страшна в гневе. Спорить было бесполезно. Если уж собралась писать в столь критикуемую ею организацию, значит, разогнала свой паровоз возмездия до небывалых скоростей, и пощады можно было не ждать никому.

— Насть! Настя! — Отвлек нас от разговора голос Исаева.

Женька выскочил из толпы и подбежал к нам. Сдул упавшую на лоб прядь каштановых волос и поправил очки.

— Насть… — С трудом отдышался.

— Да? — Устроила сумку на плече и взглянула на него.

— Тебе сегодня к которому часу в больницу на работу?

— Я вообще-то сегодня хотела ночную попробовать взять. Учебник с собой возьму, конспекты. Если будет время, позанимаюсь. Посплю в сестринской, а утром оттуда прямо сюда.

— Слушай. — Он переложил кожаный портфель из одной руки в другую. — У нас тут форс-мажор. Антоха никак не сможет со мной сегодня выйти. Помнишь, то детское кафе, где мы за тебя флайеры раздавали?

— Да.

— Там сегодня открытие нового зала. Нужно два часа ростовыми куклами поработать. Ничего сложного. Я бы тебя потом отвез на работу, а утром забрал и в универ.

— Ладно. — Кивнула я. — Хорошо. Без проблем. Тем более, вы же для меня стараетесь.

— Отлично. — Радостно выдохнул Женька. — Ужасно не люблю кого-то подводить.

— У меня тренировка, а то я бы помогла. — Замялась Оля.

— У тебя еще выгул собак вечером. — Напомнила Марина. — А у меня репетиторство.

— Да, выгул собак. — Еремеева почесала голову через толстую ткань шапки. — Утром и вечером, такое вряд ли забудешь.

— Тогда идем? — Исаев указал мне на дверь.

— Идем. — Улыбнулась я. — Пока, девочки!

— Пока, Ё-ё-жка-а-а-а! — Не могли не поиздеваться они.

Роман

— Ты кладешь себе в желудок помои. Ты знал? — Эта Юля никогда не затыкалась. Она говорила, говорила, говорила, и все время лишь о своих фитнес-заморочках. — Нужно считать КБЖУ[2]. Ты считаешь?

Слово-то какое страшное.

— Нет. — Ответил устало.

— Нет? Нужно считать! — По тому, как она глотнула воздуха, я понял, что сейчас последует очередная тирада. — Но ты не переживай, я тебя научу. Я из тебя быстро человека сделаю.

Ну, может и не человека. Может, шкаф с мышцами. Она никогда не уточняла. Я просто догадывался, глядя на ее друзей.

Вчера пришлось тащиться с ней в бар, который оказался клубом для арм-рестлеров. Я, как бы, немного трухнул, увидев сразу столько крепких парней в одном месте. К тому же, все они изучали меня с каким-то недобрым видом. Но потом, когда моя девушка собственноручно выиграла всех этих бугаев в этот самый арм-рестлинг, немного расслабился.

И вообще, понял. Качки излишне озабочены своим внешним видом. Отсюда вся эта тяга к перфекционизму, который в итоге перерастает в дебилизм: стероиды, порошки какие-то, часовые самолюбования у зеркала, не свойственные обычным людям. И что самое интересное — эти парни даже в зале не замечают девчонок, потому что, едва войдя, они начинают ревностно оглядывать территорию в поисках самцов, способных посоревноваться с ними в объеме мышечной массы. И если, не дай Бог, такой вдруг обнаруживается, с ними чуть не истерика случается: они бегут к снарядам, тягают железо и заглатывают еще больше своих чудесных порошков.

И все для того, чтобы «быть в форме». Правда, искаженный болезненным самобичеванием мозг уже не способен осознать, что вместо формы у них кубики — кубики на животе, в бицепсах, трицепсах, задницах, а что самое неприятное — в голове тоже, кроме кубиков, не остается ничего.

— Углеводы после двенадцати — наши враги. — Вдохновенно вещала Юля, которая гордилась своим телом, а всех остальных живущих вне тренажерки ласково называла «желе». — Красные томаты — зло. В них много сахара.

Я слушал, кивал и понимал, что мир фитнеса слишком преувеличивает всю информацию, направленную на прививание человеку мысли, что либо ты полностью подчиняешь ему свою жизнь, либо никакого результата не будет. И, наверное, неспроста, потому что все эти добавки для «здорового» спортивного питания — это ведь целая бизнес-индустрия, которая гребет деньги уже не лопатами, а целыми экскаваторами.

— Тренировку можно пропустить, только если ты умер! — Как мантру, повторяла Кузина.

Да-да. Это я за последние два дня впитал крепче, чем молоко матери.

А еще то, что если не выпьешь прямо сейчас вот эту мертвенно-бледную субстанцию без цвета, вкуса и запаха, то непременно превратишься в тыкву.

— Если жим платформы, то обязательно в отказ. — Словно лозунг, провозглашала Юля. — Если сгибание в тренажере, то до искр из глаз!

Конечно, как же еще? Откуда, иначе, появятся столь «совершенные» формы, к которым даже страшно прикоснуться? Откуда на месте мягкого, женственного животика появится эта каменная гладь, а на месте аккуратной попки вдруг вырастет бампер мощнее, чем у гелендвагена?

Нет.

Первая заповедь штанго-зависимых — это, если уж приседать, так с весом, превышающим свой собственный вес раза в три. Чтобы глаза на выпучку, и вены на шее канатами. Чтобы пар из ушей, и пот градом. Чтобы ходить потом, как краб, с трудом переставляя ноги, и ощущать, насколько ты крут и неповторим. И чтобы все «люди-желе» завистливо глядели вслед твоей массивной фигуре и падали в тихий обморок.

Наверное, я многого не понимал в этой жизни, но не был готов ежедневно считать, сколько калорий таится в обычной воде из-под крана, а также всю свою жизнь подчинять этой безумной гонке за мышцами. А гонка эта предполагала быть длинной, до самой старости, потому что, как говорили бывалые: перестаешь качаться, все обвисает. И в норму не приходит, пока не начинаешь качаться вновь.

А уж эти тихие разговорчики среди пацанов в качалке про то, как после «волшебных» укольчиков твой боец в штанах засыпает мертвецким сном и больше не поднимается, уж точно никак не вдохновляли на будущие подвиги.

И я был готов потерпеть позорное поражение в борьбе с жирами и углеводами. Был готов остаться дрищом, ничего не понимающим в красоте мужского тела. И даже был готов получить по щам от крепкой и волевой Юли, когда ей придется это сделать. Только бы не видеть больше все это фитнес-безобразие. И мне теперь жутко хотелось приблизить скорее этот момент.

— Прошу. — Подал девушке руку, помогая выйти из машины.

Кузина улыбнулась, ухватилась за мою ладонь и вышла. Автомобиль облегченно вздохнул и принял прежнюю форму, освободившись от ее веса. Почти элегантно она поправила сумочку на плече и походкой Тутси двинулась по тротуару к двери кафе.[3]

Я вздохнул в надежде на то, что сегодня все кончится. Наконец-то, я от нее освобожусь. Пожалуй, это было слишком трудно. Все-таки, я не подрассчитал сил и чуть было не отказался на полпути от всей этой затеи. Радовало одно — победа теперь была ближе еще на один шаг.

Мы с Юлей поравнялись и направились вместе в сторону клуба, который располагался за углом. Я назначил там встречу и лысой Кате, на обработку которой потратил не меньше сил и средств, чем было затрачено нервных клеток. Через пару часов она придет, я получу от Юли по морде, и веселье продолжится. Вуаля.

Кузина мужской походкой шлифовала асфальт, я неуверенно семенил следом, стараясь не отставать. А мысли, как назойливые мухи, постоянно возвращались к Насте. Из-за нее я теперь превратился в настоящего маньяка: ходил, точнее, ездил, за ней почти по пятам, ночевал под окнами, не решаясь подняться и поговорить, дежурил возле спортивного зала ее дяди, чтобы просто полюбоваться ее легкими шагами и летящей по ветру копной волос, если она туда придет.

И сильно злился, когда не мог ее найти и не понимал, где она проводит свое время. Вот как вчера: ехал, ехал за ней по улице, а потом она — раз, и скрылась в метро. Не припарковаться, не бросить тачку, чтобы броситься за ней. И вроде почти решился подойти, чтобы объясниться, а ее уже нет. И где искать — не ясно. Даже в университете эта девчонка оставалась для меня неуловимой.

Да и не мог я, продолжая творить что попало, просто прийти к ней и попросить прощение за то, каким козлом все это время был, унижая ее и оскорбляя. А значит, нужно было скорее что-то решать.

— Осторожнее! — Грубо бросила Юля попавшейся ей на пути Маше.

Да, Маше.

Это была большая плюшевая Маша из мультика «Маша и Медведь». В розовом сарафане и таком же платке, с ярко нарисованной улыбкой на большом кукольном лице и в калошах размера сорок пятого. Она обнимала какого-то ребенка возле детского кафе, пока мамочка этого карапуза пыталась сделать снимок. Тонким голоском Маша сказала: «Я такая фотографичная!». И это как раз в тот момент, когда Юля, засмотревшись на вереницы проезжающих машин, налетела на них обоих.

— Простите… — Пропищала ростовая кукла, обернувшись к недовольной Кузиной.

— Глядеть надо, куда идете. — Буркнула Юля, картинно отряхиваясь.

— Это вы, вообще-то, идете, — заметила мамочка карапуза, отвлекаясь от телефона, — а мы стоим. Фотографируемся.

— Значит, смотрите, куда фотографируете!

— Нет. Она нам не пара. — Совсем как в мультике, протянула большая Маша.

Я взял левее, чтобы не портить им снимок и взглянул на качающегося возле входа медведя. Тот был здоровее своей напарницы, и когда вот так, по-медвежьи, раскачивался, выглядел настоящим и даже пугающим. Но собравшимся вокруг него детишкам, похоже, было не до слез. Они что-то кричали и радостно все вместе тянули к нему руки.

— Набираем номерок… — Сказочная Маша опять вошла в роль.

Интересно, где у нее глаза? Актер там, внутри, не вспотел?

— Набираем номерок…

Малыш довольно засмеялся, и я невольно засмотрелся на них. Замедлил шаг и улыбнулся. А когда сделал еще пару шагов, вдруг услышал:

— А-а-апчсь! — Где-то внутри этой куклы.

Юля удалялась в сторону клуба, а я остановился. Что-то до боли знакомое. Этот звук. Где-то совсем недавно слышал что-то похожее…

Обернулся. Задумчиво взглянул на Машу.

— Будь здорова, — рассмеялся малыш и обнял ее.

Кукла кивнула и замерла. Не знаю, почему, но я шагнул в ее сторону. Она как-то неестественно встрепенулась и вдруг торопливо попятилась назад.

— Э… — Я и не знал, что мне спрашивать у большой ростовой куклы.

— Маша, ты куда? — Засмеялся карапуз.

Не понял, что заставило меня последовать за ней, но сделал еще один неуверенный шаг.

— А теперь бежим… — пропищала Маша и неуклюже припустила по улице прочь.

Я усмехнулся, глядя, как она смешно улепетывает, а потом заметил, что Медведь тоже пятится от меня спиной вперед.

— Эй, стой. — Приказал ему.

Косолапый замер и вытянулся в струнку.

Я подошел и ткнул пальцем в мягкий живот.

— Башку снимай.

«Не-а» — замотал головой мишка.

— Снимай, говорю. — Жестче. — Живо. И не думай бежать. В такой шубе далеко все равно не убежишь.

Медведь тяжело вздохнул, поднял лапы и осторожно открутил мохнатую голову. А из-под нее показалось уже знакомое, раскрасневшееся лицо ботаника, который меня так раздражал.

— Ну, что, Михайло Иваныч. — Я сложил руки на груди. — Очки не запотели?

Тот, словно сдаваясь, опустил плечи.

— Привет, — произнес неловко.

— Машка твоя вон, чесанула от меня. — Кивнул в сторону улицы. — Так что ты, давай, рассказывай, что вы здесь делаете?