Глава 17

«До сих пор не могу поверить, что мамочки нет. Мы были очень близки. В детстве она часто позволяла спать в своей комнате, когда мне было страшно. Я утыкалась носом в мамину подушку и вдыхала аромат ее духов».

Я скучающе рисую крестики в пустых квадратах, сменяя их нулями. Настроение отвратительное. Не сказать, чтобы хоть разве в петлю, но хочется хотя бы немного покоя. Однако, кажется, не видать мне его.

Чертовы пронырливые соседи. Ненавижу людей, которые лезут в чужую жизнь.

— Шатаешься ночами, а дети дома голодные сидят. Бездельник, еще поди куришь и пьянствуешь! Вот она молодёжь, Маш. У-у-у, смотри, напишу на тебя в социальную службу, и отберут у тебя их.

Утренний разговор с соседкой этажом ниже только еще больше убедил меня в том, что иногда надо иметь ружье в сейфе. До сего момента многим плевать было на Федю с Василисой. Пока я не поругался с истеричкой мамашей, а затем и с ее сворой подружек на детской площадке. И все почему? Потому что дуры стояли женской группировкой у качелей, пока рядом без присмотра носился сын одной из этих клуш. Налетел на него совершенно случайно, даже не видел, как мелкий мне наперерез бросился, догоняя бабочку. В наушниках басы, в голове ни одной мысли.

Как итог: ревущая пятилетка, мамаши в панике, ссора на весь двор прямо посреди дня.

Что там ноет эта дамочка?

«…пытаюсь уснуть, но все равно вижу ее и тяну руку…»

Я содрогнулся в кресле и непроизвольно сжал подлокотники. Культ «Матери», созданный самими женщинами, невероятно силен в нашей стране. Вижу по бесконечным сообщениям и звонкам. Никто что-то не плачется: «Мой папа скончался, помогите». Нет, мама.

— Не пробовали «Новопассит» пропить, раз такая впечатлительная, — вырывается у меня прежде, чем успеваю себя остановить.

Слушательница на том конце резко обрывает свою слезливую драму и удивленно замолкает. Солнышко тоже ошарашена, а наш оператор за прозрачным стеклом с моей стороны машет мне руками, требуя прекратить разговор. Хер вам. Хотела душещипательную беседу? Получи и распишись!

«Простите… я не имела в виду», — лопочет на том конце очередная несчастная, пока я с силой сжимаю кружку с кофе.

— Не прощаю, — сухо отвечаю в микрофон, резко обрывая. — У нас, эгоистов, вообще никакой жалости к таким нытикам. Серьезно? Мамочка умерла? И как давно? Три года, дамочка, алло! Пора завязывать реветь в подушку!

— Никита!

Голос у Солнышка звучит громче обычного. Она резка, совершенно не такая, какой я привык ее слышать. Но мне все равно. Меня понесло с первых же слов, и никакие «стоп-слова» сейчас не работают.

— Знаете, кого растила ваша мать? Раба! Своего маленького личного раба, который подтирал бы за ней говно и таскал утку, когда она сляжет, — наверное, мои слова делали больно женщине на том конце. Мне тоже было некомфортно. Давно забытые ощущения просыпались каждый раз, стоило спустить с поводка нужные эмоции.

— Она вас била? Или унижала? Да наверняка говорила, что вы жирная и ее позорите, если приносили не тот результат из школы. А он всегда не тот, ведь рабов никто не поощряет. Стакан воды и участь вечной сиделки по праву крови, — прошипел я.

— Никита, прекрати немедля! — Солнышко рявкнула так громко, что я резко замолчал. Тяжело дыша, оперся о стол и стащил наушники, слыша голос своей партнерши. Она вновь что-то говорила. Утешала плачущую на том конце женщину и обещала ей, что все наладится.

Ничего не наладится. Ибо все мы пожизненные должники нашим предкам. Родился? Уже должен! Одно понятие подменяется другим. И вот тебе кажется, будто так и должно быть. «Это не долг, а любовь», — утверждают все статьи диванных психологов. Мол, родная кровь не водица, и прочие поговорки.

— Что с тобой происходит? Дима едва не прервал звонок. Ты наговорил ей гадостей незаслуженно. Каждый переживает горе по-своему, — ее тихий голос вновь стал самым обычным. Прислоняюсь ладонями к двери, за которой скрыта Солнышко, и выдыхаю. Удар лбом о твердую поверхность немного прочищает мозги, пусть ненадолго.

— Хочу увидеть тебя, — произношу четко, формируя желание последних дней в реальность, облаченную в слова.

На прошлой неделе мы впятером пили чай на кухне. Диана была милой, Блажена громко смеялась, а дети были в восторге. Идея посетить зоопарк — это глоток свежего воздуха в их скучной жизни. Сама Солнышко в прошлый четверг порадовалась за нас, посоветовав вначале мне сходить с ними одному. Ведь так комфортнее, никаких посторонних. Так что всю субботу пришлось делать вид, будто меня забавляют обезьянки в клетках, восхищают полосатые большие кошки и смешат пингвины.

Я в очередной раз подумал о Блажене. Хотя зачем ей скрывать свою личность и врать мне про себя, если на прямой вопрос получил отрицательный ответ? Где-то в глубине подсознания что-то скреблось. Правда, до жирафов, подобных мне, доходит долго. По словам Ромы, у меня уровень эмпатии — табуретка деревянная. Именно так и заявил в воскресенье, когда я сказал, что животные меня ни разу не умиляют.

— Но ты все равно хороший парень, — поспешил утешить Сташенко.

В общем, я запутался. Блажена или не Блажена? И Диана — она такая странная. Рядом с ней хорошо и спокойно. Будто вернулся домой после долгого путешествия. Почти как с Солнцевой, хотя немного иначе. Чем больше я погружался в это общение, тем чаще ловил себя на мысли: оно мне нравится.

Они такие разные, но обе по-своему интересны.

Глупые сообщения в чате со смайлами и воскресный поход в приют к собачкам с кошечками — в этом вся Блажена.

Громкий смех, искрометные шутки и полное отсутствие давления — Диана с ее потрясающим умом и понимающими взглядами. Такая яркая, необычайно близкая мне по духу. Хотя где-то за этой маской пряталась женщина, которой порой смотрела в одну точку с грустной улыбкой на губах.

И если в первом случае мне иногда тяготил чрезмерный оптимизм Солнцевой, то с Загорской было проще. Она просто давала возможность выбора. Протягивала руку, когда нужна, и отступала, позволяя принимать решения.

— Уверен, что хочешь? Или в тебе сейчас говорят эмоции? — спрашивает Солнышко, вырывая меня из мыслей.

Хочу ответить, но смартфон на столе вновь оживает знакомой мелодией из мультфильма «Винни Пух». Игнорирую Рому, поворачиваясь спиной к двери и прислоняясь к ней, слыша по ту сторону удивленный смешок. Я прикрываю глаза, проведя ладонью по лицу. Не хочу сейчас опять общаться со Сташенко, хоть обещал ему отчитываться.

— Винни Пух? Никита, не ожидала от тебя. Это же старый мультик из моего детства. Помнится, сяду перед телевизором, включу какой-нибудь канал...

Мои глаза распахиваются, едва до сознания доходит смысл слов Солнышка. Ее детства? Блажена младше меня, это точно. Точный возраст не знаю, но вчера она упомянула о встрече выпускников спустя три года после школы. Даже я бы не знал об этом мультике, если бы однажды не нашел порно-ролик с этой озвучкой. Только после этого узнал о глупом медведе на синем шарике, который пытался обмануть пчел.

— Скажи, что это неправда, — выдыхаю я, прерывая Солнышко, которая вспоминает счастливые моменты детства. Она замолкает резко, явно осознавая, что сболтнула лишнего.

Почему ты, Господи? Я не хотел рассказывать тебе о слабостях. Рядом с тобой ощущения другие, хотелось быть чуточку сильнее, а не размазней, рыдающей в машине у здания радиостудии. Блажена порой задавала вопросы, пыталась помочь, точно Рома. Раздражала жутко, но ее я не боялся.

Тебя боюсь. Очень.

— Разве это имеет значения, пока мы не видим друг друга? — едва слышно проговорила Солнышко.

Мой тихий истеричный смех, похожий на всхлип, вырвался из груди. Внутри вновь все сдавило, будто перед приступом, однако он не случился. Мир просто сузился до одной маленькой комнатки, напичканной оборудованием под завязку. Мигал светодиод, оповещающий об окончании перерыва, и Дима за стеклом подавал сигналы вернуться.

Вот только мне было совершенно наплевать.

— Тебе было весело, Диана?