Глава 18

— Что чувствуют люди, когда их близкие умирают?

Рома вздрагивает и удивленно смотрит, на пару секунд отвлекаясь от дороги. До Троекуровского кладбища осталось совсем недолго. Я равнодушно считаю машины серого цвета, которые проносятся мимо. Уже штук триста насчитал, но сбился на пассажирском автобусе, когда тот загородил обзор у светофора. Там было два или три автомобиля?

— К чему вопрос? — в голосе Сташенко слышится подозрение, а с ним немного любопытства. Приподнимаю ворот ветровки, разглядывая хмурое небо за окном. Вот-вот дождь прольется на головы беспечных людей, вышедших по делам в этот вторник.

Погода сегодня дрянь. Как, впрочем, и мое настроение.

— Просто, — пожимаю плечами, расслабляясь и забивая на счет. Глаза закрываются сами собой, а в моей голове абсолютная пустота. Не хочется ни о чем думать, ни рассуждать.

«Мы не должны были встретиться, но встретились. Так случается, Никит. Не было никакого коварного плана. До сего момента я видела тебя лишь на фотографии в личном деле. Ведь это я принимала тебя на работу».

Точно, я же не встречался с владельцем радиостудии. Мне просто принесли подписанный трудовой договор, а на имя директора я даже не взглянул. Ну узнал бы, что Диане принадлежит это место, что тогда? Не пошел бы в студию? Забил бы хрен?

Да, потому что ощущаю себя как-то паршиво. Странное чувство, сам не понимаю его происхождения.

— У тебя «просто» никогда не бывает, — ворчит Рома, сворачивая на перекрёстке. Удивительно, но нам повезло. Даже ни одной пробки на дороге. Чудеса, да и только. — Это из-за случая с Дианой?

И зачем я ему рассказал? Помутнение рассудка, не иначе.

— Хочу понять, — отвечаю, вновь открывая глаза и поворачивая голову к нему. — Что чувствуют нормальные люди, когда теряют близкого человека. Серьезно, почему люди плачут из-за чьей-то смерти? Ведь все когда-нибудь умрем. Это естественный процесс: человек, жизнь, смерть.

Тихий вздох говорит мне о том, что ляпнул я нечто глупое. Может быть странное. Вот только где ошибся, совсем не понимал. Гриша называл мое состояние «эмоциональной недоступностью» по причине психологической травмы личности. Нарциссическая организация личности — ребенка сталкивают с суровой реальностью, к которой он попросту не готов. Ранее взросление влечет за собой внутреннюю пустоту. Все эмоции и чувства навсегда остались запертыми на все засовы, где-то там, за непробиваемой железной дверью.

А там, где пусто, всегда холодно и одиноко. Но страшнее выйти за пределы, ведь неизвестно, что нас может там ждать.

— Ты не с того начал, Ник, — мягкий голос Ромы выводит меня из мыслей о своих ощущениях, и я вскидываю брови, пытаясь понять, о чем он ведет речь.

— В смысле?

— Для начала тебе бы в себе разобраться, — я задумчиво постукиваю пальцем по коленке, пытаясь анализировать.

Почему я вообще об этом спрашиваю? Жил как-то до сего момента, и все в порядке. Не могу понять, отчего этот случай с Дианой всколыхнул во мне столько всего за раз. Страх быть узнанным. Что кто-то теперь знает мои проблемы и секреты. Пусть не в том объеме, что Гриша. Но ведь много из того, что я говорил ей, ему сказать не решился. Ведь не парило же меня то, что Блажена могла быть той девушкой за стенкой в студии, верно?

Или, возможно, Диана забралась чуть дальше?

Мы остановились у ворот. Несколько человек как раз выходили, о чем-то переговариваясь. Пожилая женщина с сиреневой шляпкой на голове, едва переставляя ноги и устало опираясь на руку молодого парня, постоянно утирала слезы с глаз. В ответ парнишка утешающе поглаживал ее по морщинистой руке, хотя явно не был ей кем-то родным. Просто случайный прохожий, решивший помочь несчастной старушке.

Зачем? Для чего? Ведь вы расстанетесь и забудете друг о друге.

— Иногда чужое сочувствие помогает нам в трудные минуты, — я вздрагиваю и вновь смотрю на Романа, чей взгляд направлен на эту пару. — Это дает силы жить дальше. Возможно, не будь вокруг близких, мы бы сейчас с тобой не разговаривали.

Задыхаюсь от нахлынувших воспоминаний. Раненый Леонид за столом, перепуганная Аня, едва способная двигаться из-за крепких веревок, стягивающих ее по рукам и ногам. Столовая, где стол ломится от еды, а один ковер стоит больше, чем получает любой среднестатистический житель региона в месяц. Кровь, много крови, смеющаяся Лена, точно змея, завораживающая своим голосом и отдающая команды.

«Давай, сделай это».

Пистолет, бледный Рома и капли пота на лбу. Целый огромный мир сузился до одной-единственной комнаты нашего загородного дома. Его рука дрожит, ибо решение принять одновременно легко и в то же время сложно.

«Стреляй».

— Не вспоминай, — прикосновение к моему плечу заставляет очнуться. Моргаю, прогоняя яркие видения, слыша щелчок замка и ощущая прохладу, ворвавшуюся в теплый салон вместе с сыростью. — Я рад, что все закончилось хорошо.

«Ничего не закончилось», — шепчет голос в моем подсознании.

По извилистым дорожкам, касаясь ярких соцветий растений, беспорядочно растущих на кладбище. Мелкая морось заставляет неприязненно ежиться. В будние дни здесь, в тишине могил, не так много народу. Кто-то просто сидит на небольшом пятачке, раскладывая розы и гвоздики на коленях. Другие молятся или пьют водку за упокой души родных. От простых крестов до настоящих памятников — шедевры похоронного искусства, утопающие в горах живых и пластиковых цветов с венками.

«Помним, любим, скорбим» — фраза, которую знает каждый, но старается лишний раз не упоминать.

Никогда раньше не был на могиле дочери Романа. Я знал, что они с Аней, Лерой и Ильей ездят сюда несколько раз в год. Пару раз видел, как Филатова плакала после, хотя никакого отношения не имела к этой маленькой девочке, навсегда оставшейся пятилетней. Раньше Роме было больно. Это было заметно по искаженным чертам, влажному взгляду и горю, застывшем навсегда в синем взоре. Сейчас, наверное, тоже болит, но вместе с этим пришло осознание неизбежного и принятие этого как данности.

Катя умерла. Этого не изменить, остается жить дальше.

— На тебя похожа, — разглядываю фото улыбающейся девочки, смотрящей на нас открытым взором.

Тот же нос, те же губы и, возможно, такой же была бы спасительницей всего и всех. Опираюсь на железную ограду. Задумчиво наблюдаю за манипуляциями Сташенко, пока он убирает увядшие цветы и стирает грязь с памятника. Его совсем не волнует, что пачкаются брюки и влажная трава оставляет некрасивые пятна на коленях. Обрывая небольшие сорняки, не смотрит в мою сторону, однако отвечает совсем тихо:

— Лера тоже так говорит, хотя я убежден в обратном, — он поднимает голову и поворачивается ко мне. Пытаюсь понять его состояние, но не могу. Ничего не вижу, кроме грустной улыбки.

— Знаешь, я хотел лечь с ней рядом, — наклоняю голову набок, прислушиваюсь к монотонной речи, подавая большой букет цветов, который держал до этого момента. — Когда ее хоронили, думал, что вот прямо тут лягу и останусь навечно. Умру, плевать на все. Ощущение, словно кто-то кусок сердца выдрал и разодрал на части.

— Ужасно.

В моем голосе ни грамма сочувствия. Я просто слушаю и принимаю к сведению. В моей голове сидит работник офиса, он устал и хочет домой, но пальцы продолжают стучать по клавишам. Этот мужчина делает пометки, записывая за Ромой каждое сказанное слово. Обычный печатный документ, ничего более.

Рома внезапно улыбается уголком губ, заставляя моего внутреннего секретаря удивиться. Будто только сейчас всмотрелся в экран и увидел кучу опечаток с ошибками, которые подчеркнула программа.

— Не больно, Никит, потому что не даешь себе чувствовать ничего, — сказал он убежденно. — Знаешь, почему от своей Дианы прячешься и на занятиях группы поддержки молчишь?

О, так он и это знает. Нажаловался кто-то, что я вчера не стал опять участвовать в игре «Здравствуйте, меня зовут Иван, и я — наркоман». Про Диану вообще глупо. Я не прячусь, а просто ушел тогда. Выслушал ее отповедь да свалил. Домой надо было. Спать. Дети, опять же, надо их куда-то пристраивать. Я уже третью неделю мусолю вкладку страницы Гугла, но ни по одной ссылке ни разу не прошел и не посмотрел на предложенные мне описания детских домов.

— Не моя она. А на собраниях скучно. Одно и то же, да потому же. Я не принимаю, потому не вижу в них смысла.

Но пачка «Фенобарбитала», купленная вчера в подворотне у клуба с рук, спрятана надежно в бачке унитаза. Не пью ее, но иногда ночью смотрю на знакомую упаковку, и на душе чуточку легче. Могу выпить свои травяные капсулы да поспать пару часов кряду, ни разу не увидев знакомый кошмар.

— И дети не нужны? — усмехается Сташенко, ставя руки на ограду и наклоняясь ко мне.

— Не нужны, — вру второй раз, моргая и пытаясь выдержать его взгляд. Пальцы сами собой сжимают холодный металл. Дождь усиливается, и крупная холодная капля падает мне руку, привлекая к себе внимание.

— Теперь правду, Никита, — я вздыхаю кислород полной грудью, ощущая, как пульс становится учащенным и внутри все сжимается. — Ту самую, что одна через две лжи. Что ты по-настоящему чувствуешь сейчас?

Правду? Да кому она нужна.

— Никита?

— Мне страшно, — отвечаю прежде, чем успеваю продумать ответ, и вновь поднимаю взгляд к его лицу. — Я боюсь снова чувствовать. Не хочу ни любить, ни привязываться. Но и жить так больше невозможно.

— Тогда остается только рисковать. Ведь не все люди причиняют зло, иногда они просто хотят помочь. Мне кажется, Диана не хотела сделать тебе больно.

«Почему ты сделала это? Большая уже для игр с малолетками, Ди».

«Потому что жизнь прекрасна, Никита. Сегодня у тебя впереди десятки лет, а завтра ничего. И по итогу будет только эпиграф на памятнике да редкие посещения родных по месту похорон. Ты этого хочешь для себя?»

Хочу ли я рисковать? Могу ли?

И если да, то какую цену придется за это заплатить вновь?