Глава 19

Я ненавижу эту работу.

Сидеть целый день в офисе, подписывая бумажки и выслушивая очередной отчет по выставкам, это же можно умереть от скуки. От рубашек тянет блевать, галстук давит, лицо очередной «высокодуховной» и всеми не понятой личности, пытающейся продать свою мазню подороже, просто бесит. Хочется взять этот «шедевр» укуренного бомжа да сжечь к чертовой матери. Желательно вместе с художником.

— Просто посмотрите на эти линии. Они помогают нам погрузиться в иной мир, — вдохновенно вещает Пьер Монтель — или Петя Моткин, уж не знаю, какое у него настоящее имя по паспорту.

Лысый карлик в зеленых штанишках и рубашке в горох размахивает руками. Рома старательно делает вид, что ему интересно. Он ничего в искусстве не смыслит, да и я тоже. Для этого у нас за спиной целая команда специалистов. Они с хищным видом рассматривают каждый миллиметр этой мазни на холсте, мысленно давая ему оценку. Судя по лицам, кому-то сегодня не повезло.

— Вы правда считаете, что это стоит своих денег? — иронично отмечает наш галерист Ольга, отчего Пьер вздрагивает, замолкая.

Рома прекращает делать вид, будто ему интересно разглядывать цветные пятна вкупе с квадратиками по краям. Теперь ему важно мнение профи. Искусствоведов, арт-критиков и, главное, Оли. А она уже готова раскатать нового художника со всем его пафосом по глянцевому полу нашей галереи. Я прекратил зевать в кулак, заинтересованно наклонив голову набок.

Люблю скандалы на работе, они вносят разнообразие в это унылое, пропитанное скукой место.

— Это эксклюзив! Вы хоть знаете, как высоко оценили мой талант в Союзе художников? Да сам Глеб Ангелин восхищался моими работами! — запыхтел от недовольства Пьер, почуяв неладное. Видимо, на наших лицах все было написано, раз он быстро понял, что его талант тут не оценят.

— Боюсь, вы не понимаете, какое именно искусство мы продаем, — осторожно говорит один из оценщиков, Марат.

— Вы же видите, что это будущий шедевр, — продолжает повышать голос Пьер. Рома пожимает плечами, и тогда горе-художник поворачивается ко мне. — Никита Евгеньевич, как представитель высшего сословия нашего общества вы должны видеть разницу между этими бездарными работами и мной! — он обводит рукой зал, кивая на представленные произведения.

Его собственное творение придерживает молодая помощница, красная от стыда и опустившая глаза в пол, с трудом удерживающая тяжелую картину почти с нее ростом.

Ладно, хотите мое мнение? Отлично.

— Он был в говно, — иронично отмечаю я, а затем преспокойно иду к выходу. — Если это все, то выкиньте дяденьку за дверь и до конца дня ко мне не приставайте.

И вот ради этого я ехал сегодня на работу. Чтобы пол-утра потратить на подписание бумаг, послушать рассказы, где мы на налогах сэкономили, встретиться с парочкой клиентов и этим ослом. На последнее вообще времени жаль. Мог бы сейчас рефлексировать в кровати или занялся бы поиском отличного места для детей. Ведь собирался же еще вчера, а все тяну кота за хвост.

— Это возмутительно!

Ага, и мне наплевать. Своих забот полно.

— Рома, дальше сам, — кричу не глядя, зная, что он собирался меня окликнуть. Не сегодня и не завтра. И лучше не трогай меня месяц. Отстань, дедуля, я в печали.

— Никита Евгеньевич, — Ольга спешит за мной, стуча металлическими набойками по мраморной плитке. Чуть притормаживаю, с неохотой поворачиваясь и сунув руки в карманы брюк, прислонившись к дверному косяку. Мой взгляд смотрит поверх ее рыжей макушки на недовольного Романа, в которого вцепился клещем Пьер.

— Что? — вскидываю бровь, переводя взор на Ольгу.

Она поджимает пухлые губы и втягивает носом воздух, черная шелковая ткань блузки натягивается на груди. Недовольна, ну еще бы. Вчера предложил ей переспать, но ее это не устроило. После пары поцелуев завела речь о серьезных отношениях. А я несерьезный хам, со мной разговаривать невозможно. Особенно последние несколько дней.

— Никита, дела так не ведутся, — Скоропадская хмурит темные брови, сжимая папку. — Ты обязан присутствовать на работе. Это важно. Тебя ведь этот процесс тоже касается.

— Ты что, без меня его в задницу послать не можешь? — фыркаю в ответ, отступая на шаг. Оля открывает рот, затем закрывает. — Вот видишь, сама все поняла. За вчера извини, больше приставать не буду. Не в себе был.

Как и все прошедшее время. Сбегая из опостылевшей галереи, пробегая мимо картин известных и малоизвестных художников, я все время что-то анализирую. Только на улице позволяю себе остановиться, прикрывая глаза и вдыхая полной грудью кислород.

Грядет осень, скоро школа, но никакого решения не принято. Каждое утро дети на кухне ждут завтрак, где Федя рассказывает о планах на день. Мне бы сказать все честно, без утайки: ребята, вы подзадержались. Пора возвращаться в суровую реальность.

Но я просто киваю, привычно говорю, что мне плевать на их идеи. Потом мы собираемся, шагая вместе в приют для животных. Или зоопарк, где Блажена показывает шумных гиен или ведет в закрытый вольер, дабы Василиса могла погладить олененка. Раз за разом, день за днем.

— Быстро ты, — удивляется Солнцева, когда я буквально вбегаю в ворота приюта спустя полтора часа. Она с любопытством осматривает мой чрезмерно формальный наряд. Расстегиваю рукава рубашки, закатывая их до локтя.

— Ненавижу свою работу, — цежу сквозь зубы, проходя в серое одноэтажное здание вслед за хихикающей Солнцевой.

Внутри нет нормального ремонта. Светло-зеленые неровные стены, а вдоль них располагаются двери с табличками: бухгалтерия, директор, ветеринар, специалисты, кладовая и прочее. Местами свалены огромные пакеты с едой для собак, которые еще не успели оттащить, наставлены коробки и стоит парочка сломанных кресел рядом с кадками цветов. Из открытого окна до нас доносится с улицы собачий лай и кошачье мяуканье. Целый день это слушать — застрелиться можно.

— Так брось. Уж тебе-то беспокоиться о деньгах.

— И куда потом? Деньги из воздуха не появляются, — недовольно ворчу, сам понимая, как глупо выгляжу. Блажена, идущая впереди меня, неожиданно поворачивается ко мне. Я вздрагиваю, потому что сейчас она невероятно серьезна.

— Никит, — вздыхает тяжело, складывая на груди руки. — Что с тобой происходит?

Она напряженно смотрит, ждет моего ответа. На секунду теряюсь, не зная, что сказать. Прямо как тогда на кладбище с Ромой. Или с Дианой, которая продолжает работать со мной каждый четверг. Я все еще слышу ее хриплый голос за стеной, но больше никаких разговоров. Магия неизвестности пропала, но чем больше мы друг от друга отстраняемся, тем сильнее я чувствую тоску.

Почему? Неужели кто-то способен стать тебе близким всего лишь за несколько встреч? Я не подозревал, сколь важными были для меня те минуты между эфирами, когда нас разделяла дверь и мы делились тайнами.

«Я думал, что ты — Блажена. Парень, который назвал тебя толстой. Я поступил так же».

«Тот придурок из клуба, помнишь? И да, у меня проблемы с питанием. Таких женщин много, но, видимо, Блажена для тебя не представляет угрозы, раз ее ты в этой роли принимаешь».

— Не понимаю, о чем ты, — намеренно не смотрю на Солнцеву, разглядывая местами желтеющие листья на дереве, чьи ветви склонились к распахнутому в коридоре окну.

Дети, Диана, работа, мое прошлое, мир вокруг — все это слишком сложно. Жить нормальной жизнью трудно, иногда просто хочется вернуться в безызвестность. Где есть я, пачка таблеток и покой. Неудивительно, что Гриша вчера заявил о продолжении терапии. Видите ли, он не видит резона прекращать лечение.

Будто можно излечить человека, который в глубине души мертв.

Я вздрагиваю, когда чувствую прикосновение к своей руке. Удивленно смотрю на пальцы, обхватившие мои. Затем перевожу взгляд на лицо Блажены. Решительное выражение напрягает. Все эти недели она была единственным человеком, не пытающимся от меня чего-то добиться. Не осуждала, ни спрашивала. Не толкала умных речей. Будто чего-то ждала. Но, видимо, и ее моя инертность достала. Потому что вопрос о моем состоянии прямо в воздухе повис между нами.

— Ты мне нравишься. Очень, — решительно заявляет она, выбивая воздух из моих легких. Вырываю руку, отступая назад на пару шагов. В груди все сжимается, а она сужает глаза и продолжает. — Страшно?

— С ума сошла? — рявкаю зло, сжимая руку на горле. Кислорода катастрофически мало, будто из недр подсознания чей-то мерзкий голос шепчет в ухо: «Какой хороший мальчик, как ты мне нравишься. Люблю тебя».

— Зато ты хотя бы реагировать начал, — отзывается Блажена, качая головой. — Раздражитель в виде чьих-то чувств — это единственное, что выводит тебя из состояния сна. Ты разговаривал с Дианой?

— Рома пропизделся, да? — орать хочу — так, чтобы стены тряслись.

Не хотел ведь их знакомить, но в прошлые выходные Аня с Ромой неудачно явились, когда мы собирались в очередной поход по животным в зоопарк. Надо было догадаться. Что этот пронырливый жук язык за зубами не удержит. Не зря ведь возле Блажены вертелся!

— Зачем говорить, вас достаточно было раз увидеть тогда и посмотреть на тебя сейчас. Хотя что-то он сказал, верно, — она пожимает плечами и начинает улыбаться.

— Мол, разлад у вас. Спросил про наши отношения. Заодно посоветовал быть осторожнее с тобой. Тяжелый характер, все дела.

— Я за твоими мыслями не успеваю, — мрачно изрекаю, мгновенно прекратив злиться. В ответ слышу беспечное хмыканье, как Блажена делает всегда, когда ей не хочется спорить и что-то мне доказывать. Говорит, нет смысла. Я все равно слушать не стану.

— Девочка же, у меня своя логика. Пойдешь в субботу со мной на встречу выпускников? Мы в клубе собираемся, я буду заниматься организацией. Танцы, музыка, вкусные коктейли и приличная еда. Можешь даже не говорить, что мы знакомы. Скажешь, что учился с нами в пятом «Б», а потом сразу перевелся в другую школу. Половина все равно не вспомнит, другим будет наплевать.

Ей-богу, что за тараканы рулят в перипетиях ее сознания?

— Если приставать не будешь и говорить всем, что я твой парень.

— Жаль, я уже распланировала нашу свадьбу и назвала старшего сына в честь прадедушки.

— А как его звали?

— Кого?

— Прадедушку.

— А-а-а-а, Мефодий.

— Ужас, никогда так сына не называй. В школе от шуток не избавится до самого выпуска.

Шагаю за Блаженой прямо в сторону выхода к деревянным вольерам с обустроенными клетками. В последнее время уход за животными приносит успокоение. С ними проще пережить мысли, бесконечно пролезающие в голову. Иногда я даже задумываюсь, не взять ли мне щенка. Хотя глядя, как дочки директора нашего центра поддержки играют с тем псом, быстро очухиваюсь. Я о себе-то позаботиться не могу, какие, к черту, собаки или кошки? Мне достаточно пары часов в день, чтобы успокоить нервную систему. Почесать кого-то за ухом, помыть, вычесать шерсть. Я не испытываю восторга, гладя кота. Однако когда пушистый зверь начинает мурлыкать или пес пытается облизать мне руку, становится чуточку легче.

Животные — это те же дети. Они капризны, обижаются на пустяки и не понимают, почему взрослые порой так жестоки. Большие люди пытаются купить их любовь вкусной едой, мимолетной лаской и красивыми игрушками, но относятся как к собственности.

Мой кот должен быть ласковым.

Моя собака должна быть беспроблемной.

Мой ребенок должен быть послушным, порой ценой своей психики.

— Никогда не позволяй кому-то убить твою индивидуальность, — говорю, глядя в преданные глаза мопса.

Он фырчит, пыхтит, перебирает в воздухе маленькими лапками и водит мокрым носом, пытаясь дотянуться мордочкой до моего лица. Отпускаю пса на бетонный пол, и он мгновенно начинает тявкать, вертясь вокруг моих ног, приподнимаясь, царапая и пачкая дорогую ткань моих брюк. Я слышу, как смеется Блажена, пытаясь не дать взрослому сибирскому хаски увалить ее на пол, дабы всю облизать.

Еще одна голубоглазая жертва амбиций. Забавный щенок вырос в крупную собаку. С которой надо гулять и смотреть за ней. Плевать на деньги, хозяева устали, отдав любимца в руки волонтеров. Хорошо не усыпили, некоторые и до такого доходят.

— Была бы моя воля, я бы их всех забрала домой, — говорит Солнцева, когда наконец покидаем клетки и уходим, слыша вой с мяуканьем позади. Животные прощаются с нами. Виляют хвостами, цепляются когтями за прутья и ждут новых встреч.

— И благочестивые соседи обязательно бы подали жалобу, — в моем голосе слышится неприкрытый сарказм. Вспоминаю своих соседок, и хочется пару раз бульдога под их дверьми выгулять.

— Все-таки предвзят ты к людям. Не все такие плохие… — Блажена продолжает говорить, но я ее уже не слушаю.

Мы только вышли из приюта, прошагав всего несколько метров. Я просто встал посреди дороги. Мне наплевать, что моя одежда испачкана, а на смартфоне уже пищит уведомление «Яндекс-такси» о приезде заказанной машины. Он вибрирует в ладони, однако лишь крепче сжимаю пальцы, делая решительный шаг.

— Никит? Ты куда?

— Поезжай без меня! — отзываюсь, не оборачиваясь, и спешу за той, что собирается сесть в машину.

Ведь она же тут не просто так, да? Здесь из интересного только маленький торговый центр, приют для животных и жилые дома чуть дальше по улице. Диана застыла, вцепившись в открытую дверцу, смотря на меня. Мне все равно что там кричит вслед Блажена, я просто иду вперед, не позволяя себе опустить взгляд или дать ей уйти. Сейчас, когда я вижу ее перед собой, все встает на круги своя.

— Ты меня преследуешь.

Она расслабляется, стоит мне произнести эту фразу. Неужели ждала этого? Как только звучит хриплый смех, я забываю все, что хотел сказать после.

— Я соскучилась, Никита, — произносит Диана.

Я тоже. Хоть ни разу не произнес этого вслух. И это не про любовь, скорее, тоска по человеку, ставшему как-то незаметно очень важным за короткий срок. Хотя кто его знает. Просто смотрю на Загорскую, отмечая усталый вид и некоторую неуверенность в движениях. Не стесняется же она, верно?

Диана стоит, ожидая от меня действий или слов. И я наконец собираюсь с мыслями, отвечая:

— Не понимаю, чего ты ждешь от меня. Правда. У меня туговато с эмоциями и еще хуже с эмпатией. Серьезно, вон тот столб — более понимающий парень, чем я, — киваю куда-то вперед, почти не глядя. Только в ее глаза, замечая улыбку, от которой становится чуточку теплее.

Почему-то мне кажется, что потом будет больно. И плохо. Где-то в глубине души копошатся сомнения, а подсознание орет пожарной сиреной. Нет, не об опасности. Диана точно не Лена и не моя мать. Совсем другая, чуточку печальная и совсем немного отстраненная.

— Давай поговорим. Хотя бы для того, чтобы больше не было недомолвок.

Я подхожу ближе, и она замирает, стоит мне поднять руку, дабы заправить выбившуюся прядь волос ей за ухо. Опустив ресницы, Загорская тихо произносит:

— Мне бы уйти в сторону. Но я слишком эгоистична. И это нас однажды разрушит.

Я наклоняюсь, выдыхая чуть слышно:

— Нельзя разрушить то, что уже уничтожено.

Оказывается, можно. Вот только я об этом раньше не знал.