Глава 34 · Джош

Я уже почти застегнул чемодан, когда раздался звонок в дверь. Из-за внезапного звука я ослабил хватку, и он снова распахнулся с самодовольным стуком.

– Твою мать.

Я уезжаю в Новую Зеландию через четыре дня. Я отказывался сдавать вещи в багаж с тех пор, как авиакомпания потеряла чемодан с моими коллекционными бейсбольными карточками, когда мне было двенадцать, и я провел последний час, впихивая в крошечную ручную кладь походное снаряжение на неделю.

И все коту под хвост.

– Надеюсь, оно того стоит.

Закипая от раздражения, я вышел из комнаты и направился к входной двери. Распахнул ее, готовый сорваться на ком угодно, но недовольство утихло, едва я увидел, кто стоит на пороге.

– Привет. – Бледная Джулс обхватила себя за талию, и ее глаза подозрительно сверкали. – Прости, что зашла без предупреждения, но я… я не знала, куда… – Ее робкая улыбка померкла. – Я не хотела оставаться одна.

Ее голос дрогнул, и меня полоснуло лезвие беспокойства.

– К черту извинения.

Я открыл дверь пошире, впустил ее внутрь и осмотрел на предмет травм. Ни крови, ни синяков, только потерянный вид. Беспокойство усилилось.

– Что случилось?

– Мама. – Джулс тяжело сглотнула. – Позвонили из больницы, сказали, она попала в автокатастрофу. Она… она… – у нее вырвался тихий всхлип.

Заканчивать предложение ей не требовалось – я уже догадался о случившемся. Конечно, я ожидал, что испытаю сочувствие или даже боль, но ничто не могло подготовить меня к взрыву в груди.

Один крошечный всхлип, и все внутри начало взрываться, пока боль не прожгла легкие и не наполнила кровь. Она эхом отдавалась в голове и так сильно сжимала сердце, что мне приходилось заставлять себя дышать.

– Иди сюда, Рыжая. – Собственный надломленный голос показался мне незнакомым.

Я раскрыл объятия. Джулс уткнулась лицом мне в грудь, заглушив рыдания, и мне потребовалась вся сила воли, чтобы сдержать видимую реакцию. Я не хотел усиливать бушующие эмоции, но черт побери – сколько же боли причиняла мне ее боль. Больше, чем мне казалось возможным.

– Тсссс. – Я опустил подбородок на ее голову и принялся нежно массировать ей спину, проклиная свою чертову беспомощность. Я был готов на все, на любую сделку, лишь бы избавить ее от боли, но при всем многообразии моих навыков, воскрешение мертвых туда не входило. – Все нормально. Все будет в порядке.

– Прости. – Джулс икнула. – Знаю, это н-не входит в нашу договоренность, н-но А-Ава на фотосессии, а С-Стелла еще не дома, и я…

– Прекрати извиняться. – Я сжал ее крепче. – Можешь оставаться, сколько захочешь.

– А как же наше…

– Джулс. – Моя рука на мгновение замерла на ее спине. – Заткнись и дай мне тебя обнять.

Послышался тихий смешок, который быстро растворился в слезах. Но черт подери, на мгновение я почувствовал: ей стало лучше. Хоть на полсекунды. Хотя бы так.

Наконец рыдания превратились во всхлипы, и я повел ее к дивану.

– Скоро вернусь.

На этой неделе у меня не было времени сходить за продуктами, поэтому я заказал быструю доставку еды и приготовил чай. Моя мама твердо верила: чашка хорошего чая способна решить любую проблему, и хотя в последнее время я пил его редко, я всегда держал его под рукой.

Чай и кулер с горячей водой – предметы первой необходимости в любой китайской семье.

При мысли о маме сердце пронзила боль. Она умерла, когда я был ребенком, но до конца пережить смерть родителя невозможно.

Джулс никогда не рассказывала о своей семье, и потому я предполагал, что у нее непростые отношения с матерью, но мама всегда остается мамой.

Я вернулся в гостиную и протянул ей напиток.

– Он ведь не отравлен? – В хриплом голосе прозвучал намек на привычную дерзость. В груди расцвело облегчение, и я слегка улыбнулся, вспоминая наши предыдущие разговоры.

– Просто пей чертов чай, Рыжая.

По губам Джулс скользнула тень улыбки. Она сделала небольшой глоток, а я опустился рядом с ней на диван.

– Мне позвонили, когда я была в клинике, – сказала она, глядя в кружку. – Другая машина проехала на красный свет и врезалась в ее машину. Погибли все. В больнице просматривали ее вещи и нашли мой номер… Из родных у нее осталась только я.

Она подняла глаза и встретилась со мной взглядом, на ее лице отразилась мука.

– У нее осталась только я, – повторила она. – И я не разговаривала с ней семь лет. У меня был ее номер. Я могла позвонить, но… Я твердила себе: в следующем году. В следующем году я позвоню ей и все исправлю. Но так и не позвонила. И теперь не позвоню никогда.

Голос Джулс охрип от нового приступа непролитых слез. Боль в груди превратилась в камень.

– Ты не могла знать, – мягко сказал я. – Это ужасный несчастный случай.

– Но если бы я не откладывала… – Джулс покачала головой. – Самое ужасное – я не ожидала, что почувствую себя… так. – Она указала на себя. – Мы с мамой расстались, мягко говоря, не в лучших отношениях. Я злилась на нее много лет. Думала, когда она умрет, я почувствую облегчение, но я… – Она резко вздохнула. – Не знаю. Я не знаю, что чувствую. Печаль. Злость. Стыд. Сожаление. И да, немного облегчение. – Костяшки ее пальцев, обхвативших кружку, побелели. – Это ужасно?

– Похоже, у тебя были сложные отношения с матерью, и это нормальные чувства. Даже облегчение.

Я постоянно видел такое в больнице. Некоторые пациенты балансировали на грани смерти – не жили и не умирали. Когда они покидали этот мир, родные оплакивали их, но и испытывали облегчение, что страдания близкого человека закончились. Они не говорили этого, но я видел в их глазах.

Горе – нечто большее, чем одна эмоция; это сотня эмоций, окутанных темной пеленой.

У Джулс совершенно другая ситуация, но принцип тот же.

– Поверь. Я врач, – добавил я с полуулыбкой. – Я знаю все.

В груди потеплело от ее мягкого смеха. Она рассмеялась дважды менее чем за час. Я посчитал это победой.

– Вы были близки с мамой? – спросила она. – До того, как…

Моя улыбка померкла.

– Да. До развода она была другой. Он настолько подкосил ее, что она стала рассеянной. Капризной. А когда ее обвинили в попытке убийства Авы… ну, ты знаешь. – В горле встал ком эмоций. – Как и большинство, я думал, что она пыталась утопить Аву. Врачи и полиция списали все на нервный срыв, но я отказывался разговаривать с ней еще несколько недель. А едва мы помирились, у нее случилась передозировка антидепрессантами.

Лицо Джулс смягчилось от сочувствия.

– Похоже на мою историю. По крайней мере, начало. – Она провела пальцем по краю кружки. – Мы с мамой были близки, когда я была маленькой. Отец ушел еще до моего рождения, и мы остались вдвоем. Она наряжала меня и водила по городу, будто я кукла или эксклюзивный аксессуар. Я не возражала – мне нравилось играть в переодевания и доставлять ей удовольствие. Но потом я выросла и начала получать больше внимания, чем она, особенно со стороны мужчин, и это ее бесило. Она никогда не говорила, но я видела это в ее глазах каждый раз, когда мне делали комплимент. Она перестала относиться ко мне как к дочери и начала воспринимать как конкурентку.

Боже.

– Она ревновала к собственной дочери?

Я старался не выдавать осуждения, ведь мама Джулс только что умерла, но внутри все похолодело при мысли, что мать может конкурировать с собственным ребенком.

Джулс невесело рассмеялась:

– Такая уж у меня мама. Привыкла быть в центре внимания. Королева выпускного, королева красоты. В юности она выиграла множество конкурсов, и так и не смогла оставить в прошлом дни славы. Она не утратила привлекательности и с возрастом, но не выносила, если рядом оказывался кто-то красивее.

Джулс глубоко вздохнула:

– Мама предпочла учебе модельный бизнес, но так и не смогла добиться успеха. Когда родилась я, предложения почти иссякли, и ей пришлось работать официанткой. Мы могли бы жить вполне нормально, но она постоянно тратила деньги, накопив кучу долгов за одежду, макияж, косметологов… Все, что помогало поддерживать внешность. Счета отошли на второй план. В некоторые дни я могла поесть только в школьной столовой и часто возвращалась домой со страхом, что нас выселят.

Я нежно гладил Джулс по спине, но сжал зубы при описании деталей ее детства.

Как, черт подери, макияж и одежда могут быть важнее еды для собственного ребенка?

Но я повидал достаточно всякого дерьма и знал – такие люди существуют. Меня ужасало, что Джулс выросла с одной из них.

– Когда мне было тринадцать, ей удалось привлечь внимание Аластера, самого богатого человека в городе – он пришел в бар, где она работала, – продолжила Джулс. – Через год они поженились. Мы переехали в большой дом, я получала щедрое содержание, и казалось, все проблемы решены. Но Аластер всегда… – Пауза оказалась достаточно длинной, чтобы меня сковал страх. – …смотрел на меня и говорил ужасно неловкие вещи – например, что у меня красивые ноги и мне следует чаще носить юбки. Но он меня не трогал, а я не хотела, чтобы люди подумали, будто я слишком остро реагирую на простые комплименты, поэтому молчала. Но однажды вечером, когда мне было семнадцать, мама уехала на встречу с подругами, а он зашел ко мне в комнату и…

Я замер.

– И что? – Слова вибрировали жутковатым спокойствием – мне не верилось, что они слетели с моих собственных уст.

– Он сказал, мне следует быть благодарнее за все, что он сделал для нас с мамой, а потом заявил, что я должна продемонстрировать ему свою благодарность… ну, ты понял.

Ярость затуманила зрение и окрасила мир в кроваво-красный цвет. Тьма зашевелилась в груди, разворачиваясь медленно и коварно, словно монстр, убаюкивающий жертву ложным чувством безопасности, прежде чем напасть.

– Что случилось потом? – уточнил я по-прежнему спокойно и ровно, хотя сквозь слова проступило острое напряжение.

– Разумеется, я отказала. Крикнула, чтобы он ушел, и пригрозила рассказать маме. Аластер рассмеялся и заявил, что она никогда мне не поверит. И попытался меня поцеловать. Я хотела оттолкнуть его, но он оказался слишком силен. К счастью… – ее губы скривились. – Мама рано вернулась домой и поймала нас прежде, чем он успел… сделать больше. Он солгал, что это я пыталась его соблазнить, и мама поверила. Назвала меня шлюхой за попытку соблазнить ее мужа и выгнала из дома.

Ярость пульсировала внутри все быстрее, расширяясь и усиливаясь, пока не разрушила все моральные принципы.

Я стал врачом, чтобы спасать жизни, но мне хотелось срезать с Аластера кожу, полоску за полоской, и смотреть, как из него вытекает жизнь.

– Мне хватило денег на несколько недель, прежде чем Аластер заморозил счета, – сказала Джулс. – Потом я, эм, начала подрабатывать. А потом поступила в университет, уехала и больше не возвращалась.

– Где сейчас Аластер?

Помоги ему Бог, если я когда-нибудь его найду – я не испытывал ни малейших сомнений по поводу воплощения своей убийственной фантазии в реальность.

Если дело касается монстров, которые охотятся на молодых девушек или тех, кто мне дорог, плевать на закон. Закон не всегда справедлив.

– Умер, когда я училась на первом курсе, – ответила Джулс. – Случился пожар. Тогда я еще следила за происходящим дома – назовем это болезненным любопытством, – и новость попала в местные газеты. Ходили слухи о поджоге, но полиция не смогла найти доказательств, и дело закрыли.

Смерть Аластера должна была меня успокоить, но только разозлила еще сильнее. Меня не волновало, сгорел ли он заживо; ублюдок чертовски легко отделался.

– Мама была с подругами и не пострадала, но оказалось, Аластер оставил ей какие-то гроши, – продолжила Джулс. – Не знаю, куда делась остальная часть состояния, но разумеется, мама спустила все наследство за год. И снова осталась ни с чем. – Ее губы тронула легкая улыбка. – Об этом тоже писали в местных газетах. Когда ты богат, как Аластер, в таком маленьком городке, как Уиттлсбург, все происходящее с тобой и твоей семьей становится достоянием общественности.

У меня на подбородке дернулся мускул.

– И никого не волновало, что семнадцатилетнюю девчонку бросили на произвол судьбы?

– Нет. Горожане распустили слухи, будто я воровала у Аластера деньги на наркотики. Как они пытались мне помочь, но лечение не сработало, они отчаялись и прочее.

Господи Иисусе.

– Самое безумное, что я по-прежнему хотела помириться с мамой, особенно после смерти Аластера. Она была моей мамой, понимаешь? Единственным родным человеком. Я позвонила ей, оставила голосовое сообщение и свой номер. Попросила перезвонить, потому что хотела поговорить. Но она так и не перезвонила. – Джулс крепче сжала кружку. – Это больно ударило по эго, и больше выйти на связь я не пыталась. Но если бы я преодолела собственную гордость…

– В общении всегда участвуют двое. – Часть моего гнева утихла, сменившись глубокой болью за маленькую девочку, которой просто хотелось материнской любви. – Она тоже могла с тобой связаться. Не будь к себе слишком строга.

Честно говоря, у меня сложилось не лучшее впечатление о ее матери, но я решил промолчать. О мертвых либо хорошо, либо никак, и все такое.

– Знаю, – вздохнула Джулс. Горе оставило на ее лбу крошечные бороздки, но она хотя бы перестала плакать. – В любом случае хватит о прошлом. Печальная тема. – Она толкнула мое колено своим. – Из тебя получился бы неплохой психолог.

Я чуть не расхохотался.

– Поверь, Рыжая. Из меня получился бы ужасный психолог. – Я не мог наладить собственную жизнь, что уж говорить о советах другим людям. – Просто мне приходилось работать с неблагополучными семьями, вот и все.

В дверь позвонили.

Я неохотно поднялся с дивана и вернулся с двумя большими бумажными пакетами.

– Утешительная еда, – объяснил я, вынимая контейнеры.

Макароны с сыром. Томатный суп. Чизкейк с соленой карамелью. Ее любимое.

– Я не голодная.

– Ешь. – Я подвинул к ней контейнер с супом. – Тебе еще понадобится энергия. И пей побольше воды, чтобы не было обезвоживания.

Джулс наградила меня легкой улыбкой.

– Настоящий врач.

– Приму за комплимент.

– Ты все принимаешь за комплимент.

– Разумеется. Не понимаю, зачем кому-то меня оскорблять. – Я открыл макароны с сыром. – Я очень милый.

– Обычно очень милым людям не приходится постоянно напоминать об этом всем окружающим.

Джулс сделала крошечный глоток супа и поставила его на стол.

– А я необычный.

Я проткнул вилкой кусок чизкейка и протянул ей. Секунду поколебавшись, она согласилась.

Некоторое время мы ели в дружеском молчании, а потом она сказала:

– Мне придется лететь в Огайо. На похороны. Но в субботу у меня выпускной, и нужно все организовать, а я еще даже не смотрела рейсы. Вряд ли они такие уж дорогие, верно? Но все так срочно. И нужно решить, где остановиться, и еще…

– Дыши, Рыжая. – Я положил руки ей на плечи. Она задышала чаще, взволнованно глядя на меня. – Вот что мы сделаем. Поужинаем, а потом ты примешь душ, а я поищу авиабилеты, отели и похоронные бюро. Как только определимся, разберемся с деталями. И ты не полетишь в Огайо до выпускного. Ты провела на юридическом факультете три адских года, и ты пройдешь по чертовой сцене. Понятно?

Джулс кивнула, слишком ошеломленная, чтобы спорить.

– Хорошо. – Я протянул ей остатки чизкейка. – Ешь. Для меня это дерьмо слишком сладкое.

Когда мы поели, она отправилась в душ, а я продумал логистику поездки. К счастью, авиабилеты в Огайо оказались недорогими, а в Уиттлсбурге было всего две приличных гостиницы, пять отелей типа «ночлег и завтрак» и несколько невзрачных мотелей – выбор невелик. «Гугл» помог отыскать похоронное бюро с хорошими отзывами и разумными ценами.

Когда Джулс вышла из ванной, я уже закончил. Она бегло проглядела варианты и все забронировала.

– Спасибо. – Она села на мою кровать и провела рукой по волосам – по-прежнему потрясенная, но уже чуть бодрее, чем раньше. – Ты не обязан был… – Она указала на компьютер.

– Знаю, но это лучше, чем в десятый раз смотреть какое-нибудь дерьмо по телевизору.

Джулс фыркнула. Ее взгляд упал на открытый чемодан, и глаза округлились.

– Погоди, твоя поездка в Новую Зеландию. Я забыла…

– Только на следующей неделе. Я уезжаю в понедельник.

Мне почему-то стало не по себе. Я так предвкушал Новую Зеландию, но теперь по какой-то причине энтузиазм угас.

– Будет здорово. – Джулс зевнула. На ней была моя старая футболка с логотипом Тайера, а влажные волосы темно-красными волнами спадали на плечи.

Из всех моих любимых зрелищ – памятник Вашингтону на рассвете, краски осенних листьев в Новой Англии, прекрасный вид на океан и джунгли в конце долгого похода по Бразилии – Джулс в моей футболке определенно занимала первое место.

– Отдохни немного, – хрипло сказал я, смущенный странным теплом, разливающимся в груди. – Уже поздно, и у тебя был долгий день.

– Дедушка, еще только девять. – Она снова зевнула.

– Да? Это не я тут клюю носом.

Я закрыл ноутбук и выключил весь свет, кроме прикроватной лампы.

– В кровать. Сейчас же.

– Ты такой властный. Клянусь… – Зевок. – Я не знаю, как… – Зевок. – Люди терпят…

Сонное ворчание Джулс становилось с каждым словом все мягче, и наконец она закрыла глаза.

Я уложил ее под одеяло, стараясь касаться нежно, чтобы не разбудить. Ее кожа казалась бледнее обычного, а кончик носа и глаза слегка покраснели, но она уснула, препираясь со мной. Самый верный признак того, что ей уже лучше.

Я выключил оставшийся свет и забрался к ней в кровать.

Разговор со свадьбы Бриджит так и остался незавершенным. Сохранилась ли наша первоначальная договоренность или трансформировалась во что-то другое? Я понятия не имел. Я не понимал, кто мы друг другу и что происходит. Я не знал, что думает Джулс.

Но мы разберемся со всем этим позже.

Я обнял ее за талию, прижал к груди, и впервые с момента нашей договоренности мы уснули вместе.