Глава 39 · Джош

– Боже, как мне этого не хватало. – Я вытянул ноги и потянулся за пивом. – Ничто не сравнится с VIP-ложей.

– Несомненно. Поэтому ее и называют VIP-ложей.

Алекс сидел рядом со мной, наблюдая за игрой. «Нэшионалс» играли с «Доджерс», и в пятом иннинге они проигрывали на три рана. Неплохо.

Меня больше интересовал баскетбол, но игры на Национальном поле были интереснее. Мы с Алексом сделали это традицией, когда учились в колледже. Каждый раз, когда мы хотели обсудить что-то подальше от чужих ушей, мы направлялись на Национальное поле и выговаривались, пока игра шла в фоновом режиме.

Вернее, выговаривался я, а Алекс вздыхал и напоминал мне, какие все вокруг идиоты. Как психотерапия, только со спортом, пивом и угрюмым лучшим другом.

Я не осознавал, насколько помогали эти сеансы, пока они не закончились.

Конечно, при условии, что лучший друг не является причиной проблем.

– Чувак, ты по-прежнему на испытательном сроке, – напомнил я. – Никакого сарказма.

– Это не входило в договор.

– У нас не было договора.

– Именно.

Я пристально посмотрел на Алекса.

– Ты хочешь, чтобы я тебя простил или нет?

– Я подкупил тебя VIP-местами на игру, и ты согласился. Это значит, ты уже простил меня. – Он улыбнулся. – Это называется скрытый контракт.

Я хмурился еще минуту, но потом сдался и фыркнул:

– Туше.

Я сделал глоток. Я думал, покажется странным спустя столько времени вернуться к одной из наших старых традиций, но прошедших лет словно не было.

Телефон просигналил о новом сообщении, и мои губы изогнулись в улыбке, когда я его прочитал.

Джулс: Как дружеское свидание? Мне стоит беспокоиться?

Я: Пока не знаю. Алекс умеет обращаться с парнями, но ты красивее.

Джулс: Хочешь сказать, я не знаю, как с тобой обращаться??

Я: Половину времени ты меня просто оскорбляешь, Рыжая.

Джулс: Я не виновата, что ты мазохист.

Джулс: Прости, что угождаю твоим извращениям *закатывает глаза*

В груди зародился новый смешок.

Я: Это не извращение, дорогая.

Я: Возможно, тебе стоит напомнить, что такое извращение.

Моя рука на ее горле. Ее ногти впиваются в мою кожу. Ее хныканье и мольбы, когда я довожу ее до неистовства, прежде чем выбить из нее все сопротивление.

Я отправил последнее сообщение, чтобы ее подразнить, но от этих мыслей в крови пробежал жар.

У нас с Джулс не было секса с Огайо. Теперь, когда мы официально встречались, мне хотелось сделать все как следует, и в приступе очевидного идиотизма я ввел правило «не заниматься сексом до третьего свидания».

Крайне несвоевременно, учитывая, что мы уже спали, но это показалось правильным. А может, я действительно мазохист. Я приближался к отчаянию, и Джулс тоже была не в восторге от отсутствия секса.

Правило насчет третьего свидания вполне неплохое, если бы у нас было время встречаться. К сожалению, ни мой график работы в больнице, ни ее работа в клинике не учитывали нашу сексуальную жизнь, так что у нас пока не было даже второго свидания.

Не удивлюсь, если мой член взбунтуется раньше. Просто распрощается со мной из-за явного пренебрежения. Три точки, обозначающие, что Джулс печатает, появились, исчезли, а затем появились снова.

Джулс: Да, стоит;)

Джулс: И желательно несколько раз, чтобы я не забыла.

Я подавил мучительный стон.

Джош: Ты просто убиваешь меня.

Джош: Еще немного, и мне придется просидеть остаток игры с чертовым стояком.

Хотя, возможно, уже слишком поздно.

Джулс: Трусишка.

Джош: Дразнись сколько хочешь, Рыжая.

Джош: Я припомню каждое слово, когда буду трахать тебя в следующий раз.

Я сунул телефон в карман, чтобы не сделать какую-нибудь глупость – например, сорваться с игры, поехать к ней домой и исполнить угрозу.

Хотя, возможно…

– Что за девушка?

Слова Алекса окатили ледяной водой все мои непристойные фантазии.

Бейсбольный матч. VIP-ложа. Примирение с Алексом.

Точно.

Я откашлялся и поерзал на стуле, пытаясь скрыть последствия переписки с Джулс.

– Как, черт подери, ты понял про девушку?

– Тебя выдает лицо. – Под нами раздался дружный стон болельщиков – «Доджерс» забили еще один гол. – Итак, кто она? – Алекс повернулся ко мне, и в его прохладных зеленых глазах загорелось легкое любопытство. – Во время переписки ты выглядел отвратительно мечтательным.

– Я не выглядел мечтательным. – Я допил пиво и потянулся за новым. Пятым или шестым? Точно не знаю. Моя толерантность резко возросла, и требовалось больше усилий, чтобы опьянеть. – И вообще, кто бы говорил. В следующий раз, когда тебе напишет Ава, я сфотографирую твое лицо, чтобы ты знал, как выглядишь.

Вместо того чтобы проглотить наживку, Алекс склонил голову набок. Любопытство переросло в уверенность.

– Это не просто секс. Вы встречаетесь.

Ублюдок.

– Я такого не говорил.

– Но подразумевал.

– Нет, неправда.

– Правда.

Я раздраженно вздохнул.

К черту лучших друзей. Переоцененные всезнайки.

– Ну хорошо. Возможно, я с кем-то встречаюсь.

Пытаться переспорить Алекса – все равно что пытаться прибить к стенке желе, бесполезная и пустая трата времени.

– Ты ее не знаешь.

– Не будь столь уверен. Я знаю многих людей.

– Ее не знаешь.

Если я расскажу ему, он расскажет Аве, а я скорее выпью пять литров грязной воды из Потомака, чем соглашусь на этот разговор с сестрой.

Теперь я понял, что она чувствовала, когда встречалась с Алексом за моей спиной.

– Хм. – Он откинулся на спинку сиденья, и его взгляд пронзил меня насквозь. – У Джоша Чена серьезные отношения. Не думал, что доживу до этого дня.

– Могу сказать то же самое о тебе.

– Иногда люди меняются. А иногда – встречают людей, которые заставляют их захотеть измениться.

– А иногда напоминают печенье с предсказанием.

За исключением нескольких редких бриллиантов, советы Алекса варьировались от дико пугающих (как в тот раз, когда он предложил мне шантажировать профессора, который выложил мне все, потому что я сделал ему замечание) до раздражающе расплывчатых.

– Кстати, о переменах… – Я замялся, прежде чем продолжить. – Майкл присылал мне письма. Я еще не открывал их, но, возможно, скоро навещу его. В тюрьме.

Я еще не рассказывал Аве и сомневался, что когда-нибудь расскажу. Она только наконец отошла от поступка Майкла; я не хотел втягивать ее обратно в это дерьмо.

Но это означало, что Алекс – единственный, кто может понять значение моих слов.

Он замер, и черты его ожесточились, словно высеченные из камня. Пусть Майкл и не убивал его семью, он пытался убить Аву. В глазах Алекса это были равноценные проступки.

– Понятно. – Ноль реакции. – Когда поедешь к нему?

– Пока не знаю. – Я смотрел на поле, но не видел игры. – Наверное, в ближайший выходной. Даже не знаю, что я ему скажу.

Ну, как кормят в тюрьме?

Привет, пап. Ты всегда хотел вырасти и попытаться убить человека или тебя вдохновили передачи про убийства, которые так любила мама?

Ты кусок дерьма, и я хотел бы ненавидеть тебя как следует.

Я провел рукой по лицу, утомленный одними мыслями.

Нужно поговорить с ним, но это не значит, что я этого хочу.

Алекс какое-то время молчал, а потом чертовски удивил меня, сказав:

– Может, тебе стоит открыть его письма.

У меня вырвался испуганный смешок.

– Прикалываешься? Я думал, ты попытаешься отговорить меня от встречи.

– Он кусок дерьма, и я бы с радостью посмотрел, как он истекает кровью, – холодно сказал Алекс. – Но он твой отец, и пока ты избегаешь конфликтов, он всегда будет держать тебя под контролем. Ублюдок такого не заслужил.

Прозвучало пугающе похоже на совет Джулс.

Я уже осознал, что мне нужна завершенность, но, услышав это от Алекса в столь резких, несентиментальных выражениях, уверился окончательно.

– Ага. – Я откинул голову назад и уставился в потолок, устав притворяться, будто смотрю игру. – Иногда мне хочется, чтобы у него было хорошее оправдание. Знаю, ничто не может этого оправдать, но… Блин. Не знаю. – Я снова провел рукой по лицу, желая выразить переживания, разъедающие меня изнутри.

– Ава испытывает к нему сложные чувства, хотя он пытался ее убить. – Взгляд Алекса потемнел. – Когда человек тебя вырастил, это даром не проходит.

– К тебе это тоже относится?

Дядя Алекса убил его семью, и он погиб в пожаре при загадочных обстоятельствах вскоре после того, как об этом стало известно.

Я никогда не спрашивал о пожаре – я знал, что не хочу знать ответ. Когда дело касалось Алекса, незнание было благом. Чаще всего.

– Нет.

Я покачал головой, раздраженный, но не удивленный лаконичностью ответа.

– Думаешь, мне следует навестить Майкла?

– Думаю, тебе следует сделать все возможное, чтобы оставить его в прошлом. – Алекс снова переключил внимание на игру. – Не позволяй ему разрушить твою жизнь еще сильнее.

Слова Алекса крутились у меня в голове до конца игры.

И все еще звучали, когда я вернулся домой и открыл ящик стола. Толстая стопка писем лежала на темном дереве и ждала, пока я ее возьму.

Думаю, тебе следует сделать все возможное, чтобы оставить его позади.

Иронично, насколько быстро я соглашался спрыгнуть со скалы, моста или самолета, но когда дело доходило до личных моментов, я чувствовал себя ребенком, впервые стоящим на краю бассейна.

Испуганным. Нерешительным. Тревожным.

Подождав еще минуту, я сел в кресло, открыл первый конверт и начал читать.

Комната для свиданий в Хейзельбургской тюрьме скорее напоминала школьную столовую, чем исправительное учреждение. Дюжина белых столов на сером полу, и никаких украшений на стенах, кроме нескольких банальных пейзажей. С потолка за встречами заключенных с семьей безмолвно наблюдали камеры.

От волнения у меня дергалось колено – я сжал его рукой и заставил замереть.

Столы стояли достаточно близко, и я слышал обрывки разговоров других людей, но их заглушали отрывки из писем Майкла в моей голове. Открыв, я перечитывал их столько раз, что слова врезались в мой мозг.

Как твоя ординатура? Что-то вроде «Анатомии страсти»? Когда ты учился, то шутил, что заведешь дневник со списком всех неточностей сериала. Если он у тебя действительно есть, я бы с удовольствием взглянул…

Посмотрел сейчас «День сурка». Жизнь в тюрьме чем-то похожа на него… Снова и снова проживаешь один и тот же день…

Счастливого Рождества. Какие планы на каникулы в этом году? Знаю, врачам приходится работать в праздники, но надеюсь, ты возьмешь отпуск. Может, съездишь посмотреть на северное сияние в Финляндию, как всегда мечтал…

Простые и безобидные письма, но в них оказалось достаточно понятных только нам шуток и общих воспоминаний, чтобы не давать мне уснуть по ночам.

Читая письма, я почти мог поверить, что Майкл – нормальный отец, который пишет сыну, а не ублюдок-психопат.

Дверь открылась, и вошел мужчина в оранжевом комбинезоне.

Легок на помине…

У меня свело живот.

Волосы немного поседели, морщины – углубились, но в остальном Майкл Чен выглядел так же, как и всегда.

Серьезный. Вдумчивый. Важный.

Он сел напротив меня, и между нами натянулось тяжелое молчание – словно резиновая лента, готовая вот-вот лопнуть.

Охранники орлиным взглядом наблюдали за нами из угла комнаты, словно третьи участники безмолвной беседы.

Наконец Майкл заговорил:

– Спасибо, что пришел.

Я услышал его голос впервые за два года.

И вздрогнул, пораженный внезапным приступом ностальгии.

Этот голос успокаивал меня, когда я болел, ободрял после проигранного баскетбольного матча и кричал на меня, когда в старшей школе я ускользнул в клуб с поддельным паспортом и меня поймали.

Все мгновения детства – хорошие, плохие и ужасные – были окутаны этим глубоким, грохочущим тоном.

– Я пришел не ради тебя. – Я сильнее прижал руку к бедру.

– А зачем ты пришел? – За исключением мелькнувшей по лицу тени, Майкл не выразил никаких эмоций на мой несентиментальный ответ.

– Я… – Ответ застрял у меня в груди, и губы Майкла изогнулись в понимающей улыбке.

– Раз ты здесь, полагаю, ты читал мои письма. Ты знаешь, что произошло со мной за эти годы – весьма немногое. – Он горько усмехнулся. – Расскажи о себе. Как работа?

Сюрреалистичные ощущения – сидеть и разговаривать с отцом, как будто мы встретились за чашечкой кофе. Но мой мозг отключился, и я не мог придумать другого плана, кроме как подыграть.

– Все нормально.

– Джош. – Майкл снова рассмеялся. – Этого мало. Ты мечтал стать врачом со школы.

– Ординатура есть ординатура. Долгие часы на работе. Много болезней и смертей. – Я жестко улыбнулся. – Тебе многое об этом известно.

Майкл вздрогнул.

– А личная жизнь? У тебя есть девушка? – Он пропустил мою последнюю фразу мимо ушей. – Уже пора. Самое время остепениться и поскорее создать семью.

– Мне еще нет тридцати.

Честно говоря, я не знал, хочу ли детей. Если и да, то только ближе к концу пути. Мне хотелось побольше узнать о мире, прежде чем я обоснуюсь за белым забором в пригородном доме.

– Да, но сначала нужно выделить несколько лет на свидания, – рассудил Майкл. – Если только ты уже с кем-нибудь не встречаешься. – Я промолчал, и он поднял брови. – Ты с кем-то встречаешься?

– Нет, – солгал я, отчасти ему назло, а отчасти потому, что он не заслуживал знать про Джулс.

– Ну, отец всегда надеется.

Мы продолжили светскую беседу, обсуждая обыденные темы – в частности, погоду и предстоящий футбольный сезон – и старательно обходя слона в комнате. Не считая удара в лицо, я никогда не обсуждал с ним того, что он сделал с Авой.

Знание бетонным блоком лежало где-то в животе. Игнорировать его казалось неправильным, но я не мог заставить себя разрушить легкий, хотя и несколько натянутый разговор.

Прости, Ава.

После двух лет движения по течению я мог притвориться, что у меня опять есть отец. Как отвратительно и эгоистично бы это ни выглядело, мне хотелось еще немного насладиться этим чувством.

– Как тюрьма? – Я чуть не рассмеялся над собственным нелепым вопросом, но мне было искренне любопытно. В письмах Майкл подробно описывал свои дни, но не рассказывал, как переживает заключение.

Он грустил? Стыдился? Злился? Ладил с другими заключенными или держался особняком?

– Тюрьма есть тюрьма, – почти весело ответил Майкл. – Скучно, некомфортно, ужасная еда, но бывает и хуже. К счастью… – В его глазах мелькнул темный блеск. – У меня появилось несколько друзей, которые смогли помочь.

Ну разумеется. Я не знал всех тонкостей взаимоотношений среди заключенных, но Майкл всегда умел выживать.

Я сам не понял, почувствовал ли я облегчение или злость из-за того, что он не страдает еще сильнее.

– Кстати говоря… – Майкл еще сильнее понизил голос, и его стало едва слышно. – Они попросили об услуге в обмен на… ну, дружбу.

В груди зародилось ледяное подозрение.

– Что за услуга?

Я предполагал, что дружба означает защиту, но кто знает? В тюремной системе разобраться непросто.

– Тюремная политика… сложна, – сказал Майкл. – Много невидимых линий, которые не следует пересекать. Несомненно одно – ценность определенных предметов. Сигареты, шоколад, лапша быстрого приготовления. – Небольшая пауза. – Рецептурные лекарства.

Рецептурные препараты ценятся даже в реальном мире; на тюремном черном рынке они должны быть на вес золота.

А у кого есть легкий доступ к лекарствам? У врачей.

Внутренности сжал невидимый кулак.

Раньше я дал бы отцу презумпцию невиновности, но не теперь. Возможно, он действительно скучал по мне и хотел загладить вину. В конце концов, он два года писал мне письма.

Но в сухом остатке Майкл Чен заботился только о себе.

– Понятно. – Я заставил себя сохранить нейтральное выражение лица. – Я не удивлен.

– Ты всегда был умным, – улыбнулся Майкл. – Очевидно, достаточно умным, чтобы стать врачом. Я рассказал об этом друзьям, и они спросили, сможешь ли ты нам помочь.

Ему хватило смелости попросить меня пронести ему лекарства посреди комнаты для свиданий. Он говорил слишком тихо, чтобы могли услышать охранники, но, возможно, охранники тоже в этом замешаны. В некоторых тюрьмах всем заправляют заключенные, и система чертовски коррумпирована.

– Ты совсем не изменился, верно? – Я не стал притворяться, будто не понимаю, о чем он говорит.

– Я изменился, – ответил Майкл. – Как я уже сказал, я поступил с Авой неправильно, но, чтобы загладить вину, нужно остаться в живых. И единственный способ остаться в живых – это играть по правилам. – Он сжал зубы. – Ты не представляешь, каково здесь. Как тяжело выжить. Я завишу от тебя.

– Возможно, следовало подумать об этом, прежде чем пытаться убить мою сестру.

Мой гнев не взорвался; он вытекал медленно и равномерно, как ядовитые пары, отравляющие воздух.

Впервые за встречу с Майкла соскользнула маска «раскаявшегося отца». Его глаза пронзили меня, как два кинжала.

– Я вырастил тебя. Кормил. Платил за твое обучение. Как бы я ни ошибался, я все равно твой отец.

Сыновью почтительность вкладывали в меня с детства. Возможно даже, отчасти поэтому мне было так тяжело разорвать связь с Майклом – в некотором смысле я действительно чувствовал себя перед ним в долгу. У нас был прекрасный дом, мы ездили на шикарный семейный отдых. Каждый год он дарил мне на Рождество новейшие гаджеты и платил за Тайер, один из самых дорогих университетов в стране.

Но у слепого повиновения есть черта, и он пересек ее тысячу раз.

– Я очень ценю все, что ты сделал для меня в детстве. – Руки сжались под столом в кулаки до побелевших костяшек. – Но быть родителем – нечто большее, чем обеспечивать предметы первой необходимости. Речь о доверии и любви. Я слышал твое признание Аве, папа. И я не услышал гребаных извинений…

– Не ругайся. Это неприлично.

– Или хорошего объяснения твоего поступка, и я буду ругаться, если захочу, потому что напоминаю – ты пытался убить мою сестру!

Пульс ускорился, превратившись в оглушительный рев, а сердце колотилось о ребра. Произошел долгожданный взрыв. Эмоции, сдерживаемые целых два года, вырвались наружу, стирая краткий миг близости.

Остальные заключенные замолчали. Один из охранников предупреждающе двинулся ко мне, но прерывать нас не стал.

У Майкла дернулся глаз.

– Ты мой сын. Ты не можешь оставить меня гнить здесь.

Его слова звучали, как заезженная пластинка.

Общие гены – последняя разменная монета, что у него осталась, и мы оба об этом знали.

– Ты пережил два года. Уверен, переживешь еще двадцать.

Я встал. Теперь, когда я выпустил все эмоции, в груди опустело. Наступило онемение, и кожа похолодела.

Вопреки здравому смыслу, я надеялся, что отец сможет каким-то образом искупить неискупимое. Сможет объяснить свой поступок, или, по крайней мере, выразит искреннее раскаяние. Но внезапно стало предельно ясно – пусть он и мог изображать любовь, на самом деле он ее чувствовать не способен.

Возможно, он меня по-своему любил, но это не мешало ему меня использовать. Если бы я был бесполезен – не обладал бы доступом к необходимым ему лекарствам, и не оказался бы его единственной связью с внешним миром – он бы выбросил меня не задумываясь.

– Джош. – Майкл выдавил натужный смешок. – Ты же несерьезно.

– Ты мой отец по крови, но не моя семья. И никогда ею не станешь. Уверен, твои друзья поймут. – Я встал, ощущая на языке горький привкус. – Я больше не приеду, но желаю тебе всего наилучшего.

– Джош.

В его глазах мелькнула паника, а потом – ошеломленная боль. Возможно, первая искренняя эмоция, которую я увидел за долгое время, но было уже слишком поздно.

В какой-то момент нам приходится забыть, кем человек был раньше или кем мог бы стать, и увидеть его таким, какой он есть. И я не хотел называть отцом человека, которым стал Майкл Чен.

– Сядь, – сказал он. – Нам необязательно говорить о лекарствах. Расскажи о путешествиях. Ты всегда любил путешествовать. Куда планируешь отправиться?

Когда я уходил, у меня жгло глаза.

– Джош. – В его голосе послышалась паника. – Джош!

Я не ответил и не попрощался.

Я двигался вперед, пока не вышел из тюрьмы на палящую жару.

Да, я испытал чувство завершенности, но никто не предупредил, что завершенность – такая дрянь. Она вцепилась в кости и пронзила сердце, пока не пришлось бороться за каждый вздох.

Но вместо того чтобы попытаться это унять, я принял происходящее. Потому что ужасная боль доказывала – я все еще жив, и лишь когда она утихнет, я наконец смогу исцелиться.