Глава 26

Проснувшись утром, Вадим почувствовал непривычную для себя слабость. Одежда была влажной, волосы слиплись от пота… было душно, жарко. Он сел на постели, потом с трудом встал и подошел к окну, распахнул его и вдохнул городской воздух. Облегчения не наметилось — привкус чего-то химического раздражал обоняние, вдали яростно дымили заводские трубы — белым, желтым… Гостиница находилась в современном микрорайоне, он выбрал ее по шкале комфортности и, кажется, прогадал…

После душа состояние не улучшилось, дрожащая какая-то слабость во всем теле не проходила, хотя того противного жжения в груди больше не наблюдалось, разве что тяжесть… Он нисколько не удивился бы, поймай инфаркт. Уцепился за эту мысль. Почему он схватился за нее? Думалось сумбурно и тоже вяло… Нужно было встать и пойти к Яне, которая ждала его, а он вызвал скорую. И сделав это, почувствовал невыразимое облегчение — будто что-то сдвинулось, один каменный пласт съехал и стало легче…

— Ваши ощущения вчера вечером? — опрашивал его медик, готовя мобильный аппарат ЭКГ.

— Жжение… сильное жжение в области сердца. Скорее всего, это просто стресс, я не беспокоил бы вас, но непривычная слабость… Может, просто пост-стрессовое?

— Подавленность, угнетенность, безысходность… страх, паника? — крепил врач к его груди присоски.

— Да. Страх? Нет… страх был немного раньше, — вспоминал Вадим помутнение сознания после слов Ксюши. Тогда действительно был настоящий, животный страх и паника тоже — да. Ничего удивительного — когда рушится все и жизнь теряет всякий смысл…

— Помолчим сейчас, — нажал мужчина кнопку и стал принимать ленту из аппарата.

Ксюше Вадим позвонил уже из стационара, извинился и ровным голосом объяснил, что вынужден был срочно уехать — на работе крупные неприятности и без него — никак. Рассказывать о микроинфаркте счел неуместным — помочь она ничем не сможет, а волноваться будет, обязательно будет, это же Ксюша… Она всегда ужасно суетилась, если болели он или Яна, привлекала все ресурсы, чтобы ускорить выздоровление и дисциплинированно соблюдала все предписания врача. В ход также шли все известные ей народные средства — малиновый чай, растирание барсучьим жиром и медовые компрессы на капустном листе. Он не позволял творить с собой такое, да и Янка пыхтела и капризничала, но на удивление, наутро все было так, как и обещала Ксюша — капустный лист становился тонким, как папиросная бумага и сухим. Мед с него куда-то испарялся, а кашель быстро проходил.

Он многое отдал бы, чтобы вернуть то время… И сейчас можно было сыграть на ее жалости, вызвать сочувствие, особенно через чувство вины — это же после ее слов ему стало так плохо? Скорее всего, там — на кровати, его и тюкнуло… А она поведется, она почувствует вину обязательно. Ксюшей вообще легко манипулировать, именно поэтому он сделал все, чтобы его мама оказалась как можно дальше от них. Так что ее влияние на невестку получилось дозированным и пошло, скорее, на пользу — жена готовила его любимые блюда, постаралась соответствовать его кругу… но при этом не потеряла себя — оставалась той же Ксюшей, которую он выхватил в метро.

Захоти он сейчас, надави через медиков… да можно было провести целую общевойсковую операцию с целью вернуть ее! Но он не хотел больше. Не брезговал, не злился, не ревновал, просто понял, что — нет, ему слабо. Не вытянет, не по силам. Этой ночью он хоронил в душе своего ребенка, поэтому полюбить чужого просто не сможет, больше того — видеть его будет невыносимо. Не потому, что он напоминание о Ксюшиной измене, а просто потому, что он — не тот.

Дело даже не в обоюдном прощении. Если бы этот мальчик… Лев был его, они смогли бы — он и она. Простили бы и забыли, во всяком случае, очень постарались и у них могло получиться. Он точно сделал бы для этого все возможное. И она тоже — если не для него и себя, то для детей. А сейчас он не просто не хотел — он не мог физически. Категорически противилось что-то внутри, не давало, не пускало, отторгало… Хотя чувство утраты было абсолютно иррациональным, потому что он придумал сына для себя — домыслил. Но домыслил так ярко, так живо — много чего, слишком много. Даже какой велосипед купит когда-нибудь малышу — трехколесный, а потом и двух… Он и сам любил, и Ксюша любит велопрогулки. Но велосипед это мелочь, так… Боль потери ударила как-то точечно, слишком прицельно, и в самый неподходящий момент — момент наивысшего духовного подъема, высшей эйфории. И выжгла что-то там, а лучше бы совсем убила… Но тогда испугалась бы Яна — морозило его и мотало мыслями туда-сюда…

— Яна ждет тебя, — глухо и отстраненно отвечала ему Ксюша, — хотела повести на свою площадку. Детский сад в отпуске, но малыши, которые остались на лето в городе, ходят туда гулять… с родителями. Она хотела показать тебя своим друзьям — папу.

— Прости меня, Ксюша. Прости, пожалуйста, — смотрел Вадим, как мерно падают в систему капли лекарства, утекая в его вены. Смотрел и почему-то почти не видел — плыло перед глазами.

— Объясни Яне, ты же понимаешь… знаешь — так бывает, когда настоящий форс-мажор.

— Да, я очень хорошо понимаю тебя, Вадим. Всего тебе доброго. Удачи в работе.

Через три дня он написал отказ от госпитализации и его выписали из стационара по настоятельной просьбе, под обещание обязательно обратиться по месту жительства к кардиологу. Врач объяснил Вадиму свое понимание его состояния и попытался убедить, что все очень серьезно и приставка «микро» не дает права расслабляться. Это тот же инфаркт миокарда, просто зона поражения не так велика, но все равно — 35 % инфарктников умирает именно от микроинфарктов.

— Вы яркий представитель сизифова типа личности, или А-типа, — устало щурился на него пожилой мужчина в очках и белом халате, — а они постоянно стремятся к более высокой цели, жаждут успеха и признания, не удовлетворены тем, что уже имеют и не умеют отдыхать… У таких людей атеросклероз коронарных сосудов встречается в шесть раз чаще, чем у человека обычного, «среднестатистического». И как раз у них очень ярко выражены физиологические реакции на стресс… Любая эмоциональная реакция превращается в сложный психофизиологический акт, что реализуется в работе всего аппарата кровообращения. Не запускайте свою болезнь. С ишемией можно прожить очень долго, но раз первый звоночек уже прозвучал, не стоит его игнорировать.

После выписки из больницы Вадим нашел место у дома Ксюши, где можно было сидеть так, чтобы его не заметили. Далековато было, но он видел их через ветки кустов — свою жену… бывшую уже, это следовало, наконец, принять, ну и Янку. Мальчик у Ксюши на руках… в белых ползунках. Она бережно уложила его в коляску, которую помог вынести высокий, крепкий парень. Они постояли, поговорили… Янка нетерпеливо пританцовывала на месте, уже спешила куда-то — дети быстро забывают обиды, легко прощают… А его душила и тянула тоска — так мало, совсем мало он побыл рядом. А кто ему виноват? Мог хоть изредка наезжать, как с самого начала предлагала Ксюша. А вот именно сейчас, наверное, не нужно было приходить сюда, потому что заныло опять…

Добравшись, наконец, домой и отлежавшись сутки под кондиционером, Вадим сходил на работу и оформил там отпуск для лечения. Летом народ разъезжался на отдых и в адвокатской конторе тоже становилось гораздо меньше работы. Валентина, правда, возмутилась было, учитывая, что сдвигался и ее отпускной график, но потом, присмотревшись к Вадиму, посоветовала:

— Тебе точно нужно в санаторий. Загнал ты себя, выглядишь, будто из ямы вырыли.

— Так и есть, — согласился Вадим, — береги Виктора — инфаркт молодеет.

— За него не беспокойся — свое сберегу, но и ты мне не чужой, — нервничала партнер, сдувая прядку, влезшую под стильные очки. Наверное, все же переживала за него.

— Извини, Валя, я действительно не потяну сейчас. Вот отдохну, подлечусь, может и раньше выйду — отпущу вас. Привлеки пока Судимцева — толковый мужик и фамилия говорящая, — улыбнулся…

— Ну и вали, лечись тогда, — с облегчением улыбнулась и Валентина тоже, мысленно отстраняясь от чужих, похоже не таких и больших проблем — своего хватало. Виктор тяжело переносил жару и сейчас у них в спальне в срочном порядке устанавливали кондиционер. И как там справятся без нее? Витя умница, конечно, но не в том плане, чтобы жестко проконтролировать и настоять на своем.

Выйдя из здания под беспощадное июльское солнце, Вадим вдруг вспомнил прохладу старинного храма и горько шевельнулось что-то в душе… Молился он за Вадима — как же.

Встав на том же месте у тротуарной бровки, он поднялся к высокой двойной двери. Взгляд отметил датчики и проводки сигнализации на стеклах — храм стоял на перекрестии человеческих путей и судеб, а «человеки» встречаются разные. Вспомнилось, как взлетал тогда по этим ступеням, как на крыльях, а теперь вот ползет, как навозный жук.

— Говорите — молились за меня, батюшка? — горько ерничал Вадим, — не стоило и браться, если не уверены в результате.

— Так… а у тебя, похоже, еще хуже все стало, — почему-то перешел поп на «ты». Очевидно, повторный визит автоматом зачислял Вадима в прихожане, делал своим. И он совершенно не обиделся на претензию Вадима — донельзя глупую… это и сам он уже понимал. Но так потянуло, так захотелось высказаться — хоть на кого-то слить хотя бы каплю негатива. Сам он уже не тянул, похоже — серо все вокруг было, бессмысленно… пусто.

— Пошли, присядем… не отказывайся, у нас тут прохладно, а дольше бывает посидишь — так и замерзнешь. Отдохни, испарина у тебя на лбу, — и прошел сам первый к той самой скамье, где они сидели прошлый раз.

После очередного разговора, который прошел намного легче, чем прошлый — тогда сработал эффект попутчика, сейчас же разговаривали уже знакомые люди, священник вздохнул… который раз уже в процессе.

— Отдохнуть тебе нужно и подумать. В тишине и покое. Купи путевку и махни на море… нет — там шумно. На природе хорошо, но активный туризм тебе противопоказан, разве что — база отдыха какая? Но и там суетно. А в деревне родни у тебя, случаем, нет? — с надеждой взглянул он на Вадима.

— А может — сразу в монастырь? — криво улыбнулся тот.

— Да кто ж тебя возьмет? — заулыбался в ответ поп, — разве что — трудником? Так не потянешь же — там работать нужно, да еще и урок дают, как правило, с испытанием.

— Урок? А… задание, — сообразил Вадим, — а в каком смысле — с испытанием?

— Да будто в душу заглядывают и назло делают, — по-доброму как-то усмехнулся священник, словно вспоминая свое и не самое плохое: — Вот, к примеру — не понимаешь ты… не терпишь и не умеешь полоть. Туда и поставят — на грядки. Или полы мыть… Монахи делают то, что лучше умеют, а над послушниками так просто издевается отец-эконом. Но к трудникам должен быть лояльнее. Слушай… а может и правда…? — развернулся он к Вадиму всем телом.

В монастырь они ехали через два дня на машине священника — просторном и жестковатом на ходу Логане-«даче». Долго ехали — больше трехсот километров. Вадим необъяснимо потянулся к этому человеку — странно потянулся. Тот был всего на десяток лет старше, низенький, сухощавый, но какой-то… исключительно уютный. Даже к матери Вадим не поехал, а только отзвонился — она заколебала бы его своей деятельной заботой, а этот товарищ был немногословным, спокойным… умиротворенным! Вот правильное определение. Вадим просто-таки видел его в деревянной избе среди многочисленного семейства, сидящего за обширным столом и уплетающего кашу деревянными ложками. Но наши фантазии — одно, а жизнь, она… Жене отца Михаила, а значит и ему, детей Бог не дал, а разводиться и вступать в повторный брак для венчанного священника было противно вере, да и не желалось — с женой они жили душа в душу. И деревянная ложка тоже, к сожалению, не вписывалась в действительность — священник отлично водил машину, носил джинсы и вообще… явно был человеком двадцать первого века со всеми вытекающими…

Отец-эконом внимательно выслушал отца Михаила и перевел взгляд на Вадима:

— Вы, значит, к нам на поправку — насельником, а не трудником. И ладно! Доктор у нас есть — среди своих, даже медпункт ему оборудовали и аппарат этот — ЭКГ, маленький… тоже имеется. Таблетки там, лечение… с собой? И ладно! Тогда тридцатку отдадите отцу-казначею за столование. Продукты натуральные, пекарня… все свое, даже рыба. Отъедитесь, отоспитесь в нашей красоте… как на курорте.

Вадим невольно обвел взглядом окрестности — рубленный из дерева новенький храм на широкой лесной поляне, чуть в стороне — храм каменный, но тоже небольшой. Далеко в стороне, похоже, хозпостройки. Чуть ближе — домики из калиброванного бруса, потом что-то вроде длинной казармы. Она была выстроена сборно-щитовым способом, так повсеместно строят в Штатах и даже на Аляске — с утеплителем в стенах из деревянных щитов. Дорожки не были вымощены или выложены, а просто вытоптаны до состояния камня, трава между ними недавно скошена и еще даже не убрана — пахнет… За казармой, похоже — огороды и сад, а потом линия колючки — отгородились, чтобы не лезли коровы. Небольшое стадо виднелось чуть дальше — черные с белым коровы паслись и отдыхали на лугу, дальше угадывалась крохотная речка, а скорее — ручей.

— Не привык бездельничать, заскучаю, — не согласился Вадим с монахом, — готов на посильный труд, но пока без сильных нагрузок.

Он и вправду не представлял себя совершенно ничего не делающим. Так много времени на размышления ему не требовалось и такая возможность — исключительно думать, думать и думать, даже немного пугала. Лучше уж было занять себя чем-то по максимуму. Хотя бы механическим, отчужденным от сознания трудом.

— И ладно! — не препятствовал тот, — тогда вам к брату Александру. Он наш доктор и скажет, что для вас будет посильно. И если вы все же трудником к нам, то платы не нужно — посильно пожертвуйте в храме и будет… а вот здесь будете жить, в этой келье. Это гостевая, для насельников. Нравится? И ладно! — довел он Вадима к месту и, дав координаты доктора, оставил его одного.

Келья оказалась угловой комнатой в общем длинном доме. Тройная икона в углу, узкая жесткая кровать, тумбочка, что-то вроде шкафа-купе, завешенного шторкой вместо дверок, окно без тюля и штор… Вадим прикинул, что сторона западная — ранним утром солнце мешать не будет.

— Летние душевые и остальные удобства у нас на улице, но там чисто — не пугайтесь, — вспомнились слова экскурсовода и, разложив вещи, он направился для начала в душ.

Дни потекли потихоньку — один за одним. Это было удивительное по красоте и настроению место и странное человеческое общество — братство отшельников, что очень даже устраивало Вадима. Пускай он не был им братом по духу, но по образу жизни — несомненно. Его не тянуло к женщинам — улеглось как-то и уже не мучило. Он отдыхал от деловых разговоров и пустой болтовни — здесь тоже все по большей части молчали, а если и говорили, то только по делу. Перед глазами не мельтешило красочное многообразие уличной толпы — в монастыре постоянно проживали всего тридцать два человека, всегда одетые в рабочую одежду или черные рясы.

Скоро он знал всех живущих здесь в лицо, а многих и по имени — брат Иван, брат Федор… Монастырь был новым, место это не было знаменито в прошлом, и любопытствующие паломники не надоедали своим присутствием. Посетители появлялись здесь вообще нечасто — мужчины и женщины, иногда с детьми. Выживала братия их пожертвованиями, собственным трудом и тем, что скромно выделяла епархия. Вадим все же вбросил ту тридцатку в ящик для пожертвований, хотя трудники обычно жили и столовались бесплатно. Но работник с него пока что был так себе…

Его посильный труд использовался в разных местах — на кухне, где он помогал, как подсобный рабочий, на хоздворе. Как-то собирал травы и огурцы, чтобы приготовить их малосольными, срезал и развешивал пучками в тени мелиссу, тимьян и перечную мяту. Когда совсем ушла слабость, не спеша сгребал сено в валки, взялся кормить кур и даже собирал в лесу грибы. В церковь на службы не ходил, не видел в этом смысла. Работал, молчал, думал…

Однажды возле теплицы, которую ему поручили полить, остановился отец-наместник, поздоровался и поинтересовался, почему он ни разу не видел Вадима на службе, на что тот честно ответил:

— В бога я не верю. Зачем тогда лицемерить, кому это нужно?

— Интересно, — задумался тот, накручивая на палец длинную жидкую бороду: — Если вы атеист… тогда почему спасаетесь здесь?

— Я не воинствующий… спасаюсь? Ну да, наверное, так и есть — спасаюсь, но не в том смысле. Со здоровьем проблема и… раздрай внутренний, не в мире с миром, короче, — невесело скаламбурил Вадим.

— Ну, лечитесь тогда, — развернулся и пошел себе дальше монах.

— И агитировать за веру не будете? Сейчас ведь самое время, психологически верно — когда человеку плохо, — удивился Вадим.

— Вера идет впереди размышлений. Она или есть или нет ее, что тут агитировать? — в свою очередь удивился монах, — лучше хоть здесь стало?

— В плане физическом? Да, наверное… спасибо, — кивнул Вадим, ставя на траву полную лейку.

— А в Господа и раньше не верили или разуверились? — любопытствовал мужчина.

— Меня страшно наказали, — чуть замялся, но все же поддержал разговор Вадим, — я никого не убивал, не воровал и если такое наказание от Бога просто за ошибку, слабость, то… справедливости в его действиях я не вижу.

— Расскажете? Хотелось бы разобраться… хотя бы попробовать. А выговориться порой не мешает, знаете такое?

— Практиковал, — улыбнулся Вадим, — с отцом Михаилом. Это он мне посоветовал приехать сюда.

Вначале они стояли, а потом присели на две дровяные колоды, которые кто-то из сильно устававших от трудов в теплицах поставил возле них. Вадим рассказывал не спеша, спокойно. Только когда зашла речь о сыне, голос дрогнул, и он взял небольшую паузу, чтобы совладать с ним. В это молчание сразу же вклинился наместник, очевидно уже сделавший свои выводы:

— Ведомые похотью и гордыней, вы сами духовно оставили семью, которая нуждалась в вас, подтолкнули к одному из самых страшных грехов другого человека… И как вас за это наказали? Болезнью? Так она скорее в назидание, потому что не смертельная. Вы благополучны, все ваши близкие здоровы и живы… вы сейчас здесь — в чистоте и благости.

— Подтолкнул? — спокойно удивился Вадим. Раньше возмутился бы, а здесь этого не получалось — обстановка способствовала только ровным, сдержанным эмоциям.

— А разве она не из-за вас это сделала? Или сама настолько порочна? Но убеждать не буду — пока сами не поймете, где оступились и в чем именно согрешили, так и будете маяться, потому что не простите себя. Душа знает в чем виновата, а разум ваш ее глушит.

— Ксюша так не наказана за свой грех, — возразил Вадим и стушевался — стыдно стало: — Я не о том, что хочу этого…

— Откуда вам знать это — что она пережила и вынесла? Или не так она и виновна, а может и настолько сильно раскаялась… вот Господь и дал здорового ребенка. Вы приходите на службу, — весело ухмыльнулся вдруг монах, — там вибрации, знаете какие? Говорят, что вибрации, которые от молитв — они лечат, вот и полечитесь. Тело у вас пришло в норму, а в душе мира нет. Так вы ее — вибрациями, — хмыкнул он, вставая.

— Это научные наблюдения, насколько я помню, — вспомнил что-то такое Вадим.

— Так я же и говорю — у нас все по науке, не нужно бояться религии.

С тех пор Вадим раз в день заходил на службу, в основном на вечерню. Стоял где-то часок… в молитвы правда не вникал, мало понимая в них, но к вибрациям прислушался. Спать стал спокойнее — точно. А еще дышал ароматным лесным воздухом, слушал гудение пчел на маленькой монастырской пасеке, привык ходить босиком и особенно нравилось делать это ранним утром, по росе, как ему посоветовали. Пил парное молоко с только выкачанным медом, удил рыбу для общего стола — небольших карасиков, но много. Чистил их сам, потрошил. Они зажаривались и хрустели, как чипсы.

Несколько раз он ходил на горку звонить Янке — там хорошо брала связь, лучше, чем в глубокой лесной долинке, где обосновался монастырь. Первый раз повинился перед ней, получил прощение и долго потом улыбался по пути к своей келье. Пап он, в конце концов, или не пап? В следующие разы они тоже много говорили и удивительно — темы находились… Он скучал по дочке — неожиданно очень сильно. Сколько времени сиднем сидел, думал обо всем, чем угодно — другом, даже нечасто вспоминал о ней, а тут вдруг так потянуло, запекло, защемило… позднее зажигание, осознание? Да без разницы! Этот год он прожил вообще, будто во сне, а скорее — ночном кошмаре.

Здесь хорошо думалось. Потому что никто не мешал или потому что тишина вокруг, а если звуки, то естественные, природные? Человеческая речь — негромкая, спокойная, доброжелательная. Мирно, спокойно, благостно… Вначале мысли беспокойно метались, его носило, швыряло между эмоций — из крайности в крайность. Потом, настроившись на здешний ритм жизни, погрузившись в него, он успокоился и внутренне — окружающая обстановка затягивала. Он и мыслить стал более продуктивно — смирившись, что ли? Или исключив страсти и дав свободу от них разуму.

К концу месяца Вадим загорел и окреп. И засобирался домой, договорился о способе… На вопрос отца-наместника о дальнейших планах, ответил честно:

— Нужно увидеть одного человека и поговорить с ним. Вначале думал — ошибаюсь… но очень многое совпало. Похоже, это нужно мне — все думаю, никак не успокоюсь. Знаете — незакрытый гештальт всегда беспокоит, даже мучит?

— Ну, с Богом. А человек этот — хороший? — осторожно поинтересовался монах.

— А вот и выясню заодно, — пожал ему руку, прощаясь, Вадим, — счастливо оставаться. Буду скучать за всем этим, — обвел он напоследок взглядом окружающую, просто-таки пасторальную картину.

— А вы заезжайте.

— А я подумаю, — серьезно пообещал Вадим.