Глава 25

Это получилось в высшей степени унизительно, буквально все — от начала и до конца разыгранной визитером сцены. Вадим был огорошен первыми словами этого… ибн… и из-за этого не нашелся быстро с ответом, а дальше ему стало вообще не до разговоров — он просто хватал воздух ртом, как рыба.

Парень отказался пройди дальше в дом и даже не принял приглашения присесть в мини-креслах в прихожей… В силу жизненного опыта и благодаря начитанности Вадим очень сильно подозревал, что это означало отказ от гостеприимства. Что за этим стояло, какие предполагало условности — не имело значения. В любом случае, по отношению лично к нему сейчас был сделан жест… нет — Жест, который однозначно не предполагал уважения, доверия и ничего хорошего в принципе.

Дальше… Унизительным почему-то ощущалось и то, что стоял он перед гостем с голым торсом и ногами, в одних только домашних шортах, тогда как тот был при полном параде и, очевидно, старательно готовился к этому визиту. А может и всегда выглядел так — будто соскочив с глянцевой картинки.

Мальчишка… а Вадим уже видел, что сам старше араба лет на десять, а то и больше… Мальчишка перешагнул порог и встал там, бесконечно уверенный в себе и своей правоте, весь какой-то совершенно нездешний… иной. Абсолютно не вписывающийся в реальность подмосковной квартиры. Вадим затруднился бы, наверное, описать свои ощущения, но выглядело все это, как явление карающего ангела.

И вот этот «ангел» вполне серьезно отчитывал… он имел наглость отчитывать Вадима, как старший младшего. Его тон, эти слова… он подбирал их очень аккуратно — понятно было, что русский не родной ему, что думает он на другом языке… подбирал слова аккуратно, но решительно — без капли сомнения.

Его короткая, но емкая проповедь об ответственности настоящего мужчины за своих близких… святых обязательствах, которые он когда-то на себя принял… о защите и заботе о тех, кто заведомо слабее и нуждаются в нем… О мужском продолжении в детях и смысле жизни ради них — ни одна другая женщина во всем мире не стоит даже слезы наследника крови и рода…

Понятно было, что араб говорил то, во что сам свято верил, что вложено было в его голову отцом или религиозными заповедями. Так же понятно было, что жизнь еще подправит и даже не раз, эти его убеждения и подкорректирует их, как сделала это с Вадимом. Он изрекал избитые истины, что бесило бы, если бы не почти физически ощутимая вера парня в их незыблемость. Спорить не имело смысла — все было так. Все, кроме того, что ангелами рождаются, может быть и все, но вот святым становится один из многих миллионов. Когда-нибудь и он поймет это, тогда и пафоса в высказываниях поубавится, но сейчас Вадим где-то даже завидовал его несокрушимой уверенности, узнавая себя совсем недавнего, такого же «ничтоже сумняшегося».

На самом же деле речь гостя была краткой и емкой, и он уже открыл было рот, чтобы достойно ответить на нее, но тут вдруг грянуло, как гром с ясного неба:

— Твой сын — маленький лев, сильный и красивый. Но еще сильнее его мать, которая там одна, с двумя детьми… в немыслимой тесноте и без помощи, вынужденная работать, вскармливая грудью ребенка. Иди и сделай для них все, что должен, потому что от помощи нашей семьи она гордо отказывается. Будь мужчиной, Вадим Сергеевич Демьянцев! — выдал напоследок араб, развернулся и вышел из квартиры. Его твердые шаги прозвучали на лестнице — лифта ожидать он не стал.

За-е-…-сь… присел Вадим в кресло прямо в прихожей, чувствуя, что ноги не держат. В голове кипела каша из матерных слов — самых страшных и самых изощренных выражений, используемых в обсценной лексике. И он сдавленно шипел, поначалу с усилием выдавливая их из себя, потом громко проговаривая грязные слова, а потом уже просто орал их! Нужно было извергнуть из себя это что-то… то, что едва не взрывало его изнутри!

Прошел в ванную и встав в душевую кабинку, врубил функцию контрастного душа и самого жесткого массажа. Острые водяные иглы рванули из форсунок, впиваясь в тело. Холодно, жарко… холодно, жарко… остро, почти до боли — кожа горела. И будто чуть отошло… странно — от души отошло, схлынуло и восстановилась способность мыслить разумно. Подумалось, что зря отпустил вот так — нужно было допросить гаденыша, выяснить… а выяснять ничего не хотелось — он уже принял для себя. Все было понятно и так — обиженная за развод Ксюша не сказала о сыне. Он и сам сталкивался с таким. Не в своей, конечно, но в практике их конторы — женщины уходят, отомстив так мужьям — или не успев сказать или не желая. Вот же засранка… непонятно-радостно думал он. Нет, ну какая все-таки негодяйка!

Выйдя из душа, огляделся вокруг — родное все вокруг, семейное, благостное. Уютно и удобно обустроенное и обставленное его Ксюшей — их общий дом. Наше… сладко отозвалось и заныло в груди… в душе, наверное. А ведь все это время он поливал ее цветок — почему-то подумалось — хорошо как, что поливал…

Господи, спасибо тебе… — первый раз в жизни молился Вадим — за то, что так милосердно вытащил из персонального ада, за то, что направил, указал… Да! Я — мудак! Есть такое… все, о чем говорил этот… мальчик — правда. Хороший мальчик, и ему спасибо тоже. И нужно бы сказать, поблагодарить… А запросто!

Вадим ощущал радостный душевный подъем, разум был кристально чистым и мыслил продуктивно — Ксюшина мама, конечно же! Сама Ксюша не признается вот так — прямо. Раз уж молчала до сих пор, то и дальше станет отрицать очевидное. А вот Антонина Григорьевна женщина пожившая и опытная. Когда она поймет, что его намерения очень серьезны и он готов на вот это все… что ему только что озвучили, она обязательно поможет. Да она уже помогает, потому что откуда-то же узнал араб его адрес?

— Антонина Григорьевна, это Вадим. Здравствуйте. А когда Ксения собиралась рассказать мне о сыне? Вам не кажется, что ее молчание — это неправильно и недальновидно? Мальчику нужен папа, — звучал его голос радостно и торжествующе.

Теща молчала…

— У вас не получится отмолчаться, дорогая Антонина Григорьевна, я люблю Ксюшу, люблю Яну и сына тоже уже люблю, — радовался жизни Вадим, — у каждого мальчика обязательно должен быть папа. Я не знал о нем, но и так… я много думал, многое понял. И готов простить Ксюшу, просто забыть все, будто и не было. Я смогу… уже забыл, честное слово! Ну?! Что вы мне скажете? Я готов ехать за ними, мы снова будем жить вместе, все будет, как раньше. Вы разве не хотите этого? Чтобы Ксюша была не одна?

— Адиль, — обреченно пробормотала теща, — вот же… поросенок розовый. Уши бы ему оборвать… восточному мужчине. Вадим, сейчас же забудь все, что он сказал тебе. Ксюша нянчится с соседским ребенком, подрабатывает няней. Стыдно было, может… не объяснила названному брату, чтобы не совал деньги. Нет там твоего сына, Вадим, не нужно строить иллюзий. Клянусь тебе — твоего сына там нет. Я хорошо понимаю тебя и сама рада бы… верю, что ты готов и все такое…

— Ну, раз так… то очень жаль, — смеялся в душе Вадим над попытками тещи сохранить тайну, а в груди клокотало от радости. Да сейчас! Мальчишке он как раз поверил безоговорочно, а вот ей — нет. Не верю — говорил Станиславский! Плохо сыграно, мадам! Ну так и… выясним сами, значит.

Поставив в известность Валентину и Слава, Вадим купил билеты на ближайшую доступную дату, собрался, взяв самый минимум вещей… Его буквально распирало от чего-то такого… необъяснимого. Хотелось поделиться своей радостью со всем миром, выплеснуть на всех расстроенных и угрюмых то светлое и радостное, что переполняло его. Еще никогда в жизни не несло его вот так, не тащило на невидимых крыльях.

По дороге домой взгляд выхватил кресты небольшого храма и что-то опять же — необъяснимо дрогнуло внутри, захотелось вдруг… приспичило, можно сказать. Припарковавшись на обочине, Вадим энергично взбежал по крутым ступеням и вошел в темноватое старинное помещение. Время было далеко послеобеденное, и служба давно уже закончилась. В маленьком храме сейчас находилось всего несколько человек — женщина за стойкой в стороне, противоположной алтарю, прихожанка у иконы Богоматери и священник, который (проза жизни) прикручивал шуруповертом дверной навес, очевидно укрепляя его. Он промолчал, когда Вадим прошел мимо, но потом, когда тот стал озираться, негромко спросил:

— Вы что-то хотели? Заказать требу?

— Нет! — растерялся Вадим, — вернее… я пока еще не знаю.

— У меня сейчас есть время. Если хотите, я расскажу — что тут и к чему. Вон та женщина молится о здравии и благодарит, сейчас оперировали ее дочь. Простояла час на коленях. Все будто бы прошло благополучно, сейчас девочка в послеоперационной реанимации.

— Считаете — помогла молитва?

— Обязательно, — кивнул священник, — это же искренняя мольба, энергетический жертвенный посыл. Мать молит взять у нее и отдать ребенку, так почему Господу не услышать ее?

— Почему тогда умирают другие, хотя о них тоже зачастую молятся? — непонятно даже для себя самого зачем-то поддержал разговор Вадим, хотя меньше всего его сейчас интересовали религиозные прения. Может потому, что больше не с кем было поговорить, а острая необходимость в этом существовала? Даже мать сейчас ощущалась кем-то далеким и отстраненным.

— Бывает и так, — согласился священник, — на весах Господних молитва не перевесила… Чтобы ответить на ваш вопрос, нужно знать о каждом таком случае. Я не знаю — ответить не смогу, Господь знает.

— Тогда… — замялся Вадим и вдруг прямо посмотрел священнику в глаза: — У вас действительно — есть для меня время…?

Они тихо проговорили почти час, сидя рядышком на жесткой деревянной скамье в самом дальнем углу храма. На тот разговор с психологом это не похоже было ни разу, хотя почему-то оставило схожее послевкусие. Поп не поучал и не обличал. Молча выслушал Вадима, а услышав о сыне, перекрестился — «слава тебе, Господи». А потом зачем-то рассказал историю о совершенно постороннем мужике, который бросил семью — жену и двух детей и ушел к молодой женщине.

— «Нравственные законы многим кажутся чем-то навязанным. И правда — почему я должен поступать по совести, а не как хочу? А потому, что наши поступки создают волны чувств. Нравственные и добрые откликаются в судьбе долгим эхом благодарности и поддержки. Подлые ударят по нас с огромной силой и абсолютной неизбежностью… И чем меньше будем о чувствах других думать, тем серьезнее будут последствия…

Вот взял и заболел, да так, что инвалид. Как пришла такая расплата? Мы можем представить в какой подспудной тревоге жил этот человек десять лет. Где-то рядом росли его дети, где-то рядом был дом и бывшая жена, а он — на птичьих правах у молодой женщины. Пусть и не хотел признавать, но была и боль, и вина, и стыд… Отсутствие уважения у односельчан, насмешки, требования молодухи, обида жены, боль детей — лавина чувств, которые глушат выпивкой. Глыба напряжения, которая однажды срывается в тяжелое заболевание. Не можешь встать, не можешь идти…

Расплата приходит не за измену, а за то, что не хотим замечать и переосмысливать поступки. Люди свершают злое, именно поэтому и нужно покаяние. Мы берем нависшую глыбу и откалываем кусками, спасаем себя. Нужно духовное переосмысление поступков, отношений, решений. Иначе копится энергия, которая однажды рушит здоровье и благополучие. Так и оказываются в комнате, куда молча носит еду человек, чьими чувствами пренебрегали многие годы. И поздно уже просить у него прощения. На это было десять лет, когда еще ходил и был жив-здоров. Не нужно растить глыбу — раздавит…»

Вадим не стал в единый момент верующим, даже не пообещал заходить еще как-нибудь… Сказал, правда, свое имя — священник обещал молиться за него. Вышел из полутемного храма и глубоко вдохнул жаркий летний воздух. И кто его знает… зачем вообще это было нужно — зайти сюда? Не появилось ведь такого чувства, что ему открыли что-то сакральное и тайное, как-то наставили или просветили. И конкретные выводы не напрашивались вот так — сходу, и озарений не произошло, но почему-то стало легче. И ощущение, что он на правильном пути (пути на Урал в данный момент) только укрепилось.

Самолет, поезд, автобус — путь был знаком, когда-то давно они с женой навещали Антонину Григорьевну в Дальнегорске. И дом этот — пятиэтажную хрущевку, Вадим тоже помнил. Взбежав по ступеням (кажется, последние дни он только так и передвигался — упругим, легким шагом), он позвонил в дверь, чувствуя, как ладони влажнеют, а в груди собирается комок, поднимаясь и упираясь куда-то в кадык. Дыхание сперло, или он сам задерживал его в ожидании…

Послышался родной голос Ксюши, потом ее шаги, звонкий голосок Яны. Его трясло, буквально…

— Ва… Ва-адим? — потрясенно простонала жена, прикрывая горло рукой и отступая в глубину прихожей. Он уронил сумку через порог и потянулся за ней — нечаянно, порывом. Обхватил за плечи и прижал ее голову к своей груди, удерживая ладонью. Перед глазами оказалась темная каштановая макушка и он несколько раз крепко поцеловал Ксюшины волосы, блаженно вдыхая их запах и все так же придерживая ее, не в силах отпустить.

— Мам… Пап? — вытаращила глазки заметно подросшая Янка, выглядывая из-за угла — из кухни.

— Маленькая моя… — наконец оторвался от Ксюши Вадим и дернулся к дочери, зачем-то добавив явно устаревшее: — Бедненькая…

— Пап! — пискнула дочка и прыгнула ему в руки, а он подхватил родное увесистое тельце, чувствуя, что в голове мутится от счастья. Господи! Ну зачем он тянул этот год? Ну на хрена были те бабы, если все равно он выбирал хотя бы отдаленно похожих на жену — высоких, тоненьких, темноволосых? Не рыжих же? Не рыжих.

— Пап-пап — да, — шептал он, — твой бестолковый пап. Ксюша! — обернулся к жене, — не томи! Покажи пожалуйста сына, я про него уже знаю.

Жена так и стояла, держась за горло, сжимая его буквально до побеления кожи. Вадим с Янкой на руках подошел, разжал ее ладонь и потянул к себе, поцеловал куда-то в палец и прошептал:

— Задушишь себя… не нервничай. Все будет хорошо.

И крупно вздрогнул — дернулся, услышав детское хныканье.

— Левушка… — обреченно проронила Ксюша и скользнула мимо него в комнату, а он наскоро скинул туфли, помогая себе ногами, и двинулся за ней с Яной на руках, как марионетка, которую дернули за ниточку. Или, как бычок за веревочкой…

В бывшей тещиной комнате было тесно — двуспальная кровать сдвинута к окну, шкаф справа, а у противоположной окну стены стояла детская кроватка-манежик — слишком просторная для такой небольшой комнаты. Между ней и взрослой кроватью оставался совсем небольшой проход, но Ксюше хватило… Она подхватила хнычущего малыша на руки и прижала к себе, загораживая от Вадима своей спиной.

— Зачем от тебе? — спросила глухим, отстраненным голосом.

— Покажи, Ксюша. Пожалуйста, покажи мне его, — просил Вадим, даже не делая попытки протиснуться к ней с Яной на руках.

— Это Левуфка, — пыхтела Янка, хватая его за щеки и пытаясь заглянуть в глаза: — Он уже больфой, а какать все равно не умеет.

— Говори нормально, Яна — большой, — поправила ее мама, нечаянно жалуясь Вадиму: — Все норовит коверкать речь.

— Лана, — согласилась дочка, — большой. А какать не умеет.

Вадим чуть повеселел — дела горшочные были и знакомы, и воспоминания вызывали не самые плохие. А Ксюша почему-то тянет… ну, раз ей так нужно, легче…

— А почему ты не научишь брата?

— Не понимает, — отрезала Яна, — и как показать?

— Да, это затруднительно, — согласился Вадим, с улыбкой глядя на Ксюшу. Та повернулась к нему и взгляд мужчины дернулся к маленькому мальчику на ее руках.

— Дай… — медленно отпустил он Яну на пол и шагнул к ней, — дай, пожалуйста. Я помню… не уроню.

Отвел взгляд от темной детской головки и умоляюще заглянул в глаза Ксюше, поразившись, как внезапно изменилось выражение ее лица. Она смотрела на него почти с ужасом, все крепче обвивая руками малыша. В панике прошептала пересохшими губами:

— Адиль… вот дурак. Вадя… это не твой ребенок. Это того… носатого.

— Носатого? — сами собой опустились протянутые к ребенку руки, — о чем ты, Ксюша? Не нужно. Я же уже здесь, я уже знаю…

— Ты месяц… полтора не спал со мной, я покажу свидетельство о рождении — он не твой, Вадим. Мне очень жаль, что ты зря ехал в такую даль. Мне очень жаль… — гладила она мальчика по спинке.

Вадим слепо пошарил рукой и сел на кровать, не обращая внимания на лезущую на руки дочку. Потом, наморщив брови, сфокусировал на ней взгляд, поднял, обнял…так же гладил по спинке, повторяя движения жены. Нельзя же так… так же нельзя — думал. Все остальное — пожалуйста, делайте со мной все, что хотите, но только не это.

— Не может быть, Ксюша, просто не может… Носатый? — мелькнуло что-то в его глазах.

— Какая разница? Я уже говорила тебе, что не знаю его, — независимо вздернула она голову, — я записала Левушку Андреевичем, в честь папы.

— Да, верно, — бормотал он, — а я, пожалуй, пойду — нужно в гостиницу, взять номер. Яночка, поздно уже, пап… папа вернется утром, ладно? — тяжело поднялся он с кровати, бережно сажая на нее дочку.

— Вадим… — отозвалась Ксения, — может ты поешь? С дороги же.

— Не… нет, это в другой раз, я не голодный. Нужно пойти. Подумай — куда мне повести ее завтра? Пару дней я пробуду…

В гостинице, открыв номер, он упал на кровать ничком и долго лежал так — часы, пока поздно ночью не уснул. Шок был, наверное? Ощущение — с небес на землю, да еще и мордой в грязь. Носатый… Случайно вырвалось у Ксюши — понятно, она никогда бы не сказала ничего подобного. Да и не знала, похоже, о ком идет речь, да и не факт… Он тоже не знает, только подозревает, догадывается, но и это — не то! Сейчас не до этого, сейчас — иное.

Сейчас ему нужна тишина и одиночество, чтобы оплакать своего сына — у него нет больше сына. Несколько дней он был, жил вот здесь — прижал Вадим руку к ноющему сердцу и растер болезненную, словно обожженную кожу. Был и нет… У Ксюши есть хорошенький малыш и она кормит его грудью, но это не его сын. Того нет уже и это нужно как-то пережить…